Red is my favourite colour (СИ)

— Душечка, две чашечки кофе, пожалуйста.
Проводница охотно кивнула и скрылась в коридоре.
— Кофе? Не знала, что в Хогвартс-экспрессе подают кофе, — я неловко сминала в пальцах кепи, боясь показаться слишком болтливой или неугомонной. Всё же последние дни из меня слова было не вытянуть, а тут настигли оживление и жажда общения.
— А вы когда-нибудь пробовали хороший кофе? — он говорил мягко, тембр его голоса успокаивал и вселял чувство безопасности и уверенности.
— Никакой не пила, признаться честно, — мне почему-то стало стыдно за это, и я опустила глаза.
— Вижу, вам нужно выпить чашечку, а то вы слишком бледны и вялы, — он неопределённо повёл рукой и снова взялся за трубку. — Не желаете?
— Ой, что вы! Нет, благодарю, — я отмахнулась от пахучего табака, и Альберт засмеялся в усы. Он пошутил, а я восприняла всерьёз, вот глупая! Я зарделась, смутившись, но его дружелюбная и добрая улыбка располагала, так что неловкость момента быстро улетучилась.
Проводница принесла две дымящиеся чашки, и как только передо мной оказался кофе, а в нос ударил дурманящий запах, которого я никогда раньше не чувствовала, приятно закружилась голова. Вперемешку с табаком выходило что-то невероятное, что щекотало ноздри и вызывало добрые ассоциации. За окном мгновенно сменялся пейзаж, но общие краски — жёлтые, красные, бордовые — оставались неизменными. Тёплая обстановка в купе, запах свежесваренного кофе и курительного табака заплясали вокруг и объяли меня своим уютом. Я заметно расслабилась, сделав первый глоток, но тут же поморщилась:
— Горько, — я отстранила кружку, облизывая губы. — Шоколадки не хватает.
Профессор жадно отхлебнул из чашки и полез во внутренний карман пиджака, выуживая оттуда плитку шоколада с красивой, незнакомой мне эмблемой.
— Что тут написано? — я заинтересованно поглядывала на обёртку, не решаясь взять её в руки. Альберт настойчиво придвинул шоколадку ближе ко мне.
— «Эйнемъ» {?}[Прежнее название “Красного октября”], душа моя. Сестра из России отправила. Попробуйте — вкусно или ерундистика очередная.
— Вот! Это слово, «erundistika», что оно означает? — желая перебить горечь кофе, я начала аккуратно открывать шоколадку, стараясь не задеть красивую надпись.
— Это, хм, это как «чушь», «бред», в общем, всякая белиберда! — он посмеялся, прикрыв глаза, и отломил кусочек тёмного шоколада. — Не дурно, не дурно… — пробормотал он, смакуя сладость.
Глядя на него, я сглотнула слюну и тоже отправила в рот кусочек. Профессор кивком предложил мне выпить кофе, и я обомлела от такого восхитительного сочетания вкусов. Горький, вязкий кофе отлично дополнялся сладким шоколадом. Я тотчас повеселела и продолжила мучить профессора.
— А где вы учились? Тоже в России? — на пальцах оставались шоколадные следы, но меня это нисколько не волновало — я вперила безумные глаза в профессора, желая узнать о нём побольше.
— Да, я учился в Колдовстворце, да и преподавал там же, а в этом году меня перевели сюда. Сами понимаете, почему, — он отставил в сторону чашку и серьёзно, а не насмешливо, как раньше, посмотрел на меня.
Улыбка сползла с моего лица, и я задумчиво стала слизывать шоколад с пальцев.
— Я очень сочувствую вашей утрате, мисс Мэллори, — он отломил ещё кусочек и, положив его на салфетку, придвинул мне. — Элеазар был хорошим человеком и выдающимся преподавателем, я даже знал его жену, Мириам. Она была у нас в академии, всё искала информацию о древней магии.
Я округлила глаза и с надеждой посмотрела на профессора, уминая очередную порцию шоколада.
— Мириам? Она была в России? И что же, удалось хоть что-нибудь узнать?
— К сожалению, немного, но мы с вами как раз для этого и едем в Министерство, не так ли?
Профессор вдруг вскинул руку и проверил время на наручных часах. Я так и застыла с кружкой у рта, потому как этот ремешок… он был не такой, как в моих воспоминаниях, но очень похожий. Я не заметила, как слёзы брызнули из глаз, а в носу засвербело. Растерявшись от нахлынувших меня воспоминаний обо всём случившемся, я закрыла лицо руками и прислонилась виском к окну. Ледяной океан хлестал своими беспощадными волнами, а острые края ракушек вскрывали только-только затянувшиеся раны.
 
Тяжёлая, но тёплая и мягкая рука Альберта коснулась моего плеча, и у лица оказался носовой платок. Я благодарно взяла его дрожащими пальцами и принялась утирать слёзы, ещё больше расстроившись из-за своего неподобающего поведения.
— Вы влюблены, душа моя, — проговорил профессор, с нежностью, по-отцовски заглядывая мне в глаза.
— С-с ч-чего вы в-взяли? — опешила я, прикрываясь платком.
— Вы читали Тургенева? — эта его «р» была такой звонкой, и я сразу поняла, что это русское имя.
— Н-нет, н-не доводилось.
— А вот и зря! Эх, молодёжь, — пробубнил он, потянувшись к своей сумке. — Ну а Толстого хотя бы? «Анну Каренину»? — на стол лёг тяжёлый, потрёпанный переплёт пожелтевшей бумаги. Буквы заплясали у меня перед глазами, и я не могла прочитать ни слова, и везде была эта любопытная завитушка «ъ».
— П-простите, п-профессор, но н-нет, не читала, — мне ещё сильнее захотелось рыдать от того, что я выгляжу невеждой в его глазах, но Альберт мягко дотронулся до моей руки.
— Не волнуйтесь, я расскажу вам суть, но только если пообещаете не плакать — произведение грустное, не для чувствительных дам, вроде вас. — В его глазах снова сверкнули смешинки, и я тоже невольно улыбнулась, всхлипывая. Стало жутко интересно, о чём же написано в этой «Анне Карениной».
Когда я немного успокоилась, и мы смогли поговорить о русской литературе и даже обсудить директора Блэка, я вдруг встрепенулась, вспомнив один важный вопрос, который хотела задать ещё Матильде Уизли:
— Профессор, а почему мы поехали на поезде, а не на карете? — этот вопрос волновал меня всю дорогу, потому что профессоров и в целом работников академии не отправляли обычно на экспрессе.
— Мне рассказали историю вашей прошлогодней поездки сюда, мисс, и я решил, что такой болезненный опыт лучше не повторять, — он снова посерьёзнел и нахмурил седые брови.
Вдруг перед глазами пронеслась та жуткая картина, когда на нашу карету напал дракон, а появившаяся из ниоткуда упряжка Фестралов обозначила смерть Джорджа Озрика. Я поёжилась от воспоминаний, и на душе стало тепло от того, что профессор проявил учтивость к моей малозначительной персоне, договорившись отправиться на поезде.
— Кстати, мисс, позвольте узнать ваше имя, что-то я запамятовал, — он делано поправлял ворот пальто, держа в зубах уже пустую трубку.
— Амелия, меня Амелия зовут, — я скуксилась — мне больше нравилось говорить о нём или о чём-то пространном, иначе сразу же вспоминала всё произошедшее, и от этого становилось не по себе.
— Красивое имя — Амелия, — он будто пробовал его на языке, — похоже на цветок… камелия {?}[вечнозелёное растение семейства Чайные], — Альберт ласково улыбнулся и откинулся на спинку сидения.
— А как зовут вашу сестру? Вы упомянули, что она вам прислала этот шоколад, — я кивнула на уже опустевшую обёртку.
— Асенька, — он задумчиво и как-то грустно посмотрел в окно, — Ася её зовут. Осталась в Таганроге жить. Сначала я уехал на учёбу, потом на работу, а теперь и вовсе перебрался заграницу.
При упоминании этого имени всё внутри похолодело. Я вспомнила свою интернатскую подругу Асю, и меня осенило — неужели она была из России? Мерлин, как бы мне теперь её найти?
Я тоже с грустью призадумалась и обратила взор за окно — мы уже приближались к Лондону, и от осознания этого становилось как-то тревожно. Сегодня нам предстоит посетить Министерство, и один Мерлин знает, что нас там ждёт. В любом случае, профессор Корбетт, нет, Корбатов излучал одно сплошное добродушие, и мне было рядом с ним тепло и спокойно.