Кухонный бог и его жена

На мое плечо опускается рука. Тетушка Хелен.
— Не очень устала? — шепотом спрашивает она.
В ответ я качаю головой.
— Тогда пойдем, поможешь мне разрезать торт. Иначе мне придется платить за это ресторану.
Конечно, мне интересно, о чем она собирается посекретничать.
На кухне тетушка Хелен разрезает роскошный белый торт на маленькие квадратики и раскладывает их на бумажные тарелки. Слизав с пальцев взбитые сливки, она кладет свалившуюся клубнику на место.
— Лучший торт во всем Сан-Франциско! — объявляет тетушка. — Мэри заказала его в пекарне «Сунн Чи» на Клемент-стрит. Знаешь это место?
Я снова качаю головой, продолжая раскладывать по тарелкам вилки.
— Ну, может, ты тогда знаешь кое-что другое? — произносит тетушка Хелен неожиданно жестко. — О моей болезни?
Перестав резать пирог, она поднимает на меня глаза и ждет реакции. Я удивлена внезапной переменой тона и искренне недоумеваю: о чем идет речь?
— Неважно, — язвительно бросает она и возвращается к пирогу. — Я и так все знаю.
И вот так, на кухне, тетушка Хелен рассказывает, что два месяца назад ей пришлось обратиться к врачу. В один из дождливых дней она упала с крыльца и ушиблась головой о перила. Моя мать, которая как раз оказалась рядом, отвезла ее в больницу. На рентгене не обнаружили ни переломов, ни гематом, как и у тетушки Ду. Однако снимок выявил маленькое затемнение в черепе, и врачи продолжили обследование.
— Так я обо всем узнала, — торжественно объявила тетушка Хелен, постукивая пальцем по голове. — Господь коснулся меня своим пальцем вот тут и сказал: «Тебе пора!» У меня опухоль мозга.
Я резко втягиваю в себя воздух, и тетушка быстро добавляет:
— Ну, конечно, доктора провели еще пару исследований, чтобы все выяснить наверняка. И сообщили мне, что она доброкачественная, — последнее слово она проговорила с интонацией человека, выигравшего в лотерею. — Что она не страшная и удалять ее не надо.
Я вздыхаю, и она продолжает:
— Твоя мать сказала: «Тебе повезло, с тобой все в порядке». Мои дети, дядюшка Генри — все мне говорят, что я проживу сто лет. Но ты-то как думаешь, что они имеют в виду на самом деле?
Я опять качаю головой.
— Ну, смотри: почему это Бао-Бао внезапно решил жениться? И почему Мэри говорит, что летит домой, и везет с собой всю семью? Говорит: давайте соберем родню? Почему Фрэнк подстригся сразу, как только я его об этом попросила? — Тетушка торжествующе улыбается. — Даже твоя мать… Вот сегодня она сказала мне в магазине: «Иди, ты же готовишь банкет в честь помолвки сына». Пообещала, что сама сделает все венки. Что ты качаешь головой? Это чистая правда!
Ее лицо становится серьезным.
— Вот я и сказала себе: эй, что за перемены? Что это все ко мне такие добрые? Так внезапно? И дети мои стали вдруг меня уважать! С чего бы это? Они все знают. Все знают, что я умираю. Они не говорят, но я думаю, что мой конец уже близок.
Я расставляю тарелки на подносе.
— Ах, тетушка Хелен, я уверена, что с вашим здоровьем все в порядке. Если доктора сказали, что опухоль доброкачественная, значит…
Она останавливает меня, подняв руку:
— Не надо со мной осторожничать. Я не боюсь.
Я не юная девушка. Мне почти семьдесят три.
— Я не осторожничаю, — пытаюсь протестовать я. — Вы не умрете.
— Ну ладно, все пытаются скрыть от меня эту правду. Хотят быть добрыми со мной перед смертью.
Я тоже могу делать вид, что ничего не знаю.
Меня начинает одолевать сомнение. Я не понимаю, то ли тетушка Хелен на самом деле больна, то ли материнское воображение искажает благие намерения детей. Однако меня удивляют ее слова о внезапной перемене в их поведении. Такой маневр вполне в духе Квонов: раскрывать чужие секреты и изображать полное неведение.
— Не беспокойся за меня, — говорит она, похлопывая меня по руке. — Я рассказала тебе об этом не для того, чтобы ты за меня беспокоилась. Я сказала тебе об этом, только чтобы ты поняла, почему я больше не могу хранить твой секрет.
— Какой секрет?
Она тяжело вздыхает.
— Перл, деточка, это страшное бремя для моей души. Мне так давит на сердце то, что твоя мать ничего не знает. Как я смогу отлететь на небеса, когда меня тянет к земле такая ноша? Нет, ты должна сказать матери, Перл. О своем рассеянном неврозе.
 
Я слишком потрясена, чтобы посмеяться над ее ошибкой.
— Так будет правильно, — убежденно продолжает тетушка Хелен. — Если ты не можешь, я сама скажу ей — перед китайским Новым годом. — И она поднимает на меня взгляд, полный решимости.
Мне хочется схватить тетушку за плечи и хорошенько встряхнуть, чтобы она перестала играть в свои игры.
— Тетушка Хелен, вы знаете, что я не могу рассказать маме. Вы же знаете, какая она.
— Конечно, — отзывается она. — Я знаю ее уже пятьдесят лет. Оттого и уверена, что время пришло.
— Да почему я должна ей сейчас обо всем рассказывать? Она только рассердится на меня за то, что я хранила это от нее в секрете.
Тетушка Хелен хмурится:
— Тебя заботит только то, что твоя мать будет сердиться? Ай-ай-ай, какой эгоизм!
— Нет. Я хотела сказать, что нет никакого смысла говорить ей об этом сейчас. У меня все в порядке.
— Надеешься, что сумеешь скрывать это от нее, пока она не умрет? А может, она до ста лет доживет! Тогда что ты будешь делать, а?
— Да не в этом дело! Я просто не хочу, чтобы она волновалась.
— У нее есть право волноваться, — заявляет тетушка Хелен. — Она твоя мать.
— Но я не хочу, чтобы она волновалась из-за надуманных проблем.
— Вот и расскажи ей всё. И не останется проблем.
— Но тогда она начнет переживать, что я утаила это от нее, и решит, что дела обстоят хуже, чем есть.
— Может быть, у нее самой имеются секреты, — улыбается тетушка. А затем смеется над чем-то, известным только ей. — О да, у твоей матери полно секретов!
Я словно внезапно оказалась в кошмарном сне и спорю с человеком, который меня не слышит. Вдруг тетушка Хелен все же права и у нее действительно опасная опухоль мозга? Вдруг ее мозг уже разрушен и она сошла с ума?
— Ну, хорошо, — наконец произношу я. — Но только она должна узнать об этом не от вас. Я сама ей скажу.
Тетушка с подозрением вглядывается в меня:
— Обещаешь?
— Обещаю, — шепчу я, сама не понимая, правда это или ложь.
Она гладит мои плечи и убирает что-то с моего зеленого шерстяного платья.
— Тебе идет этот цвет, Перл. Ах!.. Ну все, хватит разговоров! Пойдем к гостям!
Тетушка Хелен подхватывает поднос с тарелками.
— Я могу сама его отнести, — напряженно произношу я.
Она нерешительно замирает, готовясь поспорить, но потом, видимо, вспомнив о собственной болезни, уступает поднос мне.
После ужина мы возвращаемся в дом моей матери. После обычного ритуала — побаловаться и похихикать, поссориться и поплакать — девочки засыпают. Подумав, не спросить ли маму про опухоль тетушки Хелен, я решаю пока не затрагивать тему, которая может вывести на другую. Я вымотана до предела. Поэтому, отклонив мамины предложения выпить чаю, растворимого кофе или апельсинового сока, встаю и зеваю.
— Пойду в кровать, — говорю я.
Фил желает теще спокойной ночи и тянется к ней с поцелуем, она настороженно подставляет щеку. И мы наконец скрываемся в своей комнате.
— Вы привезли зубные щетки? — спрашивает мама сквозь закрытую дверь. — Зубы почистили?
— Щетки с собой, — отвечает ей Фил. — И зубы почищены.
— Одеял хватает? А полотенец?
— С избытком, — говорит он, закатывая глаза. — Спокойной ночи!
Фил гасит свет. На целых пять секунд воцаряется тишина.
— Не холодно? Можно включить обогреватель.
— Мам, все в порядке, — не выдерживаю я. Помимо моей воли, в голосе проскакивает раздражение. — Не беспокойся, — добавляю я уже мягче. — Иди спать.
Я задерживаю дыхание, прислушиваюсь и в конце концов улавливаю тихий стук ее шлепанцев, медленно удаляющийся от нашей спальни. Каждый звук болью отдается в моем сердце.