В объятьях олигарха

Я не удержался от упрека.
— Если бы ты меня действительно жалела, не стала бы участвовать в этой мерзкой комедии. Прекрасно знаешь, что я не убивал Гария Наумовича.
— Так и думала, что обижаетесь. Но это совершенно разные вещи. Я могу даже боготворить человека, но контракт есть контракт. Подписалась — выполняй. Или тебя саму уроют. Вы хоть писатель, а должны понимать.
Двое суток дом ходил ходуном, будто его разносили по кирпичику. Окрестности поместья среди ночи пылали ослепительным электрическим заревом. Неумолчно выли и тявкали собаки, которых всех загнали на псарню вместе с моим другом, благородным Каро. Уж я как никто понимал, каково ему приходится в окружении злобных, озверелых сородичей, обуреваемых единственным желанием — вырваться из загона и перекусать наглых пришельцев. Изредка я подходил к окну. Как на дрожжах, поднимались в парке башенки всевозможных павильонов, туда–сюда носились рабочие–турки, успевшие переодеться в шотландские юбочки, некоторые даже с полными стрел колчанами за спиной. Грустным диссонансом всей этой предпраздничной суете еще какое–то время пульсировали на позорных столбах двое охранников, но потом их убрали, и на этом месте в мгновение ока вознеслась декоративная арка, словно вспыхнула под солнцем громадная цветочная клумба с черной полуоткрытой пастью…
В начале десятого щелкнул наружный засов на двери, и вместо Светочки с завтраком на пороге возник доктор Патиссон, но в таком измененном виде, что я, каюсь, не сразу его признал. Под глазами, под золотыми очочками крупные фиолетовые пятна, на скуле ссадина, светлый «аглицкий» костюм выглядел так, словно его вместе с хозяином извлекли из стиральной машины, а отгладить забыли; но особенно удручающее впечатление производила прическа: веселые серебристые прядки волос вырваны с корнем, и вместо них высокий лоб мыслителя обрамляли два ручейка красных пупырышков, как при вторичном проявлении сифилиса. При всем при этом доктор был больше обычного оживлен и лучезарно улыбался.
— Никак с кем–то подрались, Герман Исакович? — посочувствовал я. — С другим психиатром?
— А вы, батенька мой, кажется, в добром здравии? Что ж, тем лучше. Я за вами. Собирайтесь.
— Куда собираться? Зачем?
Услышав в моем голосе протест, доктор изумленно вскинул бровки.
— Что–то вы сегодня на себя не похожи… какая вам разница куда? Впрочем… — На добром круглом лице возникла плотоядная гримаса. — Секретов тут нет. Во избежание возможных недоразумений велено забрать вас отсюда. Поедем, дружок, в стационар для лечения. Можно надеть штанишки, а не юбочку. Сегодня дозволяется.
— Я вам не верю, — сказал я. — Никуда не поеду, пока не увижу письменного распоряжения работодателя.
Доктор опустился на стул и смотрел на меня, по–птичьи склонив изуродованную головку набок.
— Похоже на бунт, а, голубчик мой? К лицу ли вам такое поведение? Вы же не какой–нибудь красно–коричневый фашист. Все–таки писатель, творческая личность. Ая–яй–яй!
— Сказано, не поеду!
Доктор удовлетворенно хмыкнул.
— По правде сказать, чего–то подобного я ожидал и предостерегал Леонида Фомича. Существа с повышенной рефлексией способны на самые неожиданные реакции, причем всегда во вред себе… Благороднейший человек Оболдуев, вот его женушка и отблагодарила его за гуманность. Может, хоть чему–то научила… Эй, ребята! — гаркнул он вдруг во всю глотку, и в комнату влетели двое битюгов, одетые в серые халаты и с какими–то подозрительными сверкающими бляхами на груди, как у грузчиков на вокзале.
— Ну–ка, мужички, — ласково обратился к ним Патиссон, — помогите Гоголю одеться — и вниз его…
Битюги подступили к кровати, кривясь в нехороших кирпичных гримасах, но сделать ничего не успели. Следом за ними в спальне возник Вова Трубецкой, и я впервые увидел его в деле. Он двигался бесшумно, с грацией большой кошки, эластичным движением ухватил обоих санитаров сзади за гривы и резко хрястнул башкой о башку. Раздался звук как при раскалывании полена, и битюги осели громоздкими тушами на пол. Доктор Патиссон вскрикнул, начал подниматься со стула, но получил пяткой в брюхо, хрюкнул по–поросячьи и упал на колени. Очечки соскочили с лица и повисли на одной дужке. Взгляд у него сделался остекленелый, как у моллюска.
 
Трубецкой продолжал действовать без пауз, лишь молча послав мне дружескую улыбку. Все у него было с собой. С удивительной сноровкой он связал битюгов зеленым шнуром, сматывая его с пластиковой катушки, а пасти заклеил широкой серой лентой так, что торчали одни ноз- дрюшки. Стенающего от боли Патиссона водрузил обратно на стул, сказал примирительно:
— Хватит корчить рожи, профессор, ты еще не в аду. Где Лиза?
— Юноша, вы сошли с ума!
— Это уже не твои проблемы. Хочешь жить?
— В каком смысле? — Доктор сопел, никак не мог отдышаться.
— В обыкновенном. Могу сейчас раздавить тебя, как клопа, причем мне не терпится это сделать, но могу повременить. Где Лиза, пиявка медицинская? Только не ври, что в клинике.
— Володя, вы не даете себе отчет в своих действиях. Что с вами? Если Леонид Фомич…
Трубецкой хлестнул его по губам ладонью.
— Заткнись, вонючка. Спрашиваю в последний раз, где Лиза?
— Как больно, Володя, не надо так. — Доктор обтер кровяной пузырь с губ. — Хорошо, хорошо… Леонид Фомич держит ее при себе.
— Точнее. Что значит при себе? В кармане носит?
— В янтарной комнате за его покоями.
— Там дышать нечем.
— Вы не правы, Володя. Там нормальная атмосфера, как раз для терапевтического лечения сном.
— Когда хозяина нет, кто охраняет?
— Э-э… — Доктор замешкался и получил еще одну затрещину по губам, после чего Трубецкой брезгливо протер руку носовым платком. Мне он сделал знак, но я и так уже одевался: натянул спортивные брюки, свитер.
— Там Ашкенази со своими людьми, — заторопился доктор, сплюнув красную пенку на ковер. Мне показалось, Трубецкой чуть побледнел.
— Откуда взялся Мосол? У него пожизненное.
Патиссон, хоть и через силу, снисходительно усмехнулся.
— Ну что вы, Володя… Босс его сразу выкупил. Вы же знаете его слабость к уникальным явлениям природы.
Трубецкой посмотрел на меня. Я кивнул в знак того, что готов.
— Теперь запомни, профессор. — Трубецкой заговорил странно шелестящим голосом, от которого у меня самого пробежали мурашки по коже, а Патиссон, почуя неладное, выпрямился на стуле, нагнав на румяную морду подобострастное выражение. — Временно тебя оставлю в живых, так интереснее. Оболдую наплетешь что хочешь, но не то, что было. Если всплывет мое имя, умрешь в таких мучениях, какие не снились даже твоим пациентам, скотина. Ты мне веришь?
— Конечно, Володечка, я знаю ваши возможности… Одного не могу понять, что вас заставило связаться с этим… с этим… Ведь рано или поздно Леонид Фомич…
Трубецкой не дослушал, рубанул сверху вниз кулаком, как молотком, по круглой тыковке доктора. Обмякшего, обхватил под микитки, сложил рядом с битюгами и точно так же обмотал зеленым шнуром, а морду заклеил пластырем.
— Что нужно, бери, — сказал мне. — Сюда не вернемся.
Мне ничего не нужно было, кроме компьютера, и я обругал себя за то, что не удосужился слить текст на дискету. Пожаловался Трубецкому, он пообещал, что позаботится об этом.
— Столько труда псу под хвост, — сказал я.
— Ничего, — ответил он. — Главное, голову сберечь, остальное приложится.
Когда вышли в коридор, Трубецкой запер дверь на засов и повесил табличку: «Не входить. Идут процедуры».
Поднял с пола небольшой коричневый саквояж наподобие тех, в которых слесаря носят инструменты. Мы прошли мимо дежурного охранника, который вежливо поздоровался и спросил, все ли у нас в порядке.
— Нормалек, — ответил Трубецкой. — Будь повнимательнее, Сева.
— Есть, — козырнул охранник.
Я мало что понимал в происходящем, но с расспросами не лез, готов был ко всему. Трубецкой сам, заведя меня в уютный грот с пальмой в кадке, с двумя кожаными креслами, коротко растолковал диспозицию. В его изложении предстоящие нам действия выглядели элементарными. Сейчас сходим заберем Лизу. Потом пройдем в гараж и там распрощаемся. Надежный человек на машине доставит нас к вертолету. На вертолете, управляемом другим надежным человеком, доберемся до Шереметьева. Там третий надежный человек, которого Лиза знает, передаст нам документы, деньги и все прочее, что необходимо в путешествии. В Шереметьево мы с Лизой сядем в самолет и через три часа приземлимся в Хитроу. Вот вкратце и все. Никаких проблем. В Хитроу нас тоже встретят.