Эдгар По в России

Пьяненькие все трое, я ажн обзавидовался. Наш, волосатый, что-то второму сказал не по-нашему, а тот засмеялся. Ответил, вроде бы так — рашшен мьюзик. На колокольню посмотрели, плечиками пожали оба, переглянулись. Заржали, как жеребцы, а наш, волосатый, грит: "Ле дьябль данс ле беффор", а второй ему: "Зе дявол ин зе белфри!" Я, конечно, никаких других языков не ведаю, окромя родного, но тут и понимать нечего — чёрт на колокольне! Тут наш-то мне и говорит — а не сыграешь ли ты, почтенный старец, для мериканского гостя? Я уж хотел сказать, что нельзя, мол, не положено, а он, ровно как вы щас, серебряный рубль показал. Ну, туто я, конечно, не выдержал. А кто бы выдержал, коли башка трещит, а этот бес волосатый стоит и искушает? Поднялся наверх да от всей души как начал рулады да трели выводить — закачаешься! Последний раз так старался, когда государь-император Николай Палыч на престол восходил.
Ну, сыграл я, аж взопрел весь, вниз спустился. А эти оба наверх полезли. И третьего с собой, что на своих двоих стоять не смог, тоже с собой повели. Волосатый мне еще гривенник подкинул, а тот, мериканец, тоже монету сунул. Не знаю, не наша она, но в кабаке за нее два дня водкой поили. Ну, после того, как я рубль с гривенником пропил. А пропивал долго! Стало быть, из-за этих проходимцев не было меня на колокольне целую неделю… Или две? М-да, что тогда было, когда явился, вспомнить страшно. Отец диакон меня… Ну что тут вспоминать-то? Зубов у меня все равно мало оставалось, чего жалеть? А самое худое потом было, когда меня в Печерский монастырь, в черные работы, определили. Полгода, да чтобы ни капли в рот… Как и не помер?
А что еще-то сказать? Ну, отзвонил я да отошел, чего мне стоять-то? Кабаки, чай, не только днем, так и ночью открыты бывают. Правильно это. Ну, кто ж этих паразитов знал, что они кобылу на колокольню потащат? Кобылу ту полдня обратно стаскивали, не желала она по ступенькам спускаться. Ох, что было… Но врать не стану, не видел. Я ж говорю — неделю меня не было. А уж сколько она дерьма наложила — тьфу! Колокольню потом заново освящать пришлось.
И про черта мне тут не говорите. Если и были черти, так в людском обличье. Поэты, видите ли! Поэты — они хуже любых чертей будут. А на колокольню никакая нечистая сила ни в жизнь не влезет!
  
Глава одиннадцатая, где наш герой знакомится со вдовой художника и увидит шесть овальных портретов
 
Похоже, над столицей Российской империи опять должен разразиться дождь. Видимо, суровые северные облака никак не хотят удержать в себе влагу и готовы вновь и вновь расплескивать ее на головы прохожих. Бедная Россия! А уж какой он сам бедный и несчастный, если приходится постоянно мокнуть.
Эдгар вздохнул, поправил шляпу, приготовившись добежать до гостиницы, пока не разразился дождь. Но не успел, отвлекшись на женщину. Эту женщину Эдгар увидел на выходе с Сенной площади, в той части, где стояли крестьянские телеги с наколотыми дровами. И почему он обратил внимание на грузную фигуру, сгорбленную под тяжестью связки? Добро бы еще это была юная прекрасная дева, а не старуха. Но она, хотя и была одета в старые тряпки, ничем не напоминала прислугу, отправленную за дровами. Ну не выглядит старая служанка так величественно, как эта женщина.
— Позвольте вам помочь, мэм? — предложил Эдгар, удивившись собственному порыву. И чего это на него нашло? По никогда не любил заниматься физическим трудом, да и надобности в том никогда не было, а самое тяжелое, что ему пришлось носить — ружье, во время службы в армии и сундучок с пожитками.
Он сам не понял — на каком языке предложил помощь, но старуха его поняла. Не чинясь, она взвалила на американца связку дров.
"И почему в Росси не заведут тележки?" — уныло думал поэт.
Разумеется, тут же начался дождь. Эдгар тащил вязанку дров, едва ли не поминутно спотыкаясь на скольких деревянных досках, которыми была выложена улица, а один раз едва не упал. Старуха едва успела подхватить его цилиндр и с легкой усмешкой водрузила его на голову поэта. К счастью, идти пришлось недалеко. Пройдя по закоулкам, старуха привела его к высокому дому. Конечно же, идти пришлось не с парадного хода, а по черной лестнице, спрятанной во дворе-колодце. И конечно же, жилье оказалось на самом верхнем этаже.
 
Эдгар изрядно устал, затаскивая вязанку. "И как пожилая женщина сама таскает хворост? Ведь ей же тяжело!" — задумался он, но быстро утешил себя тем, что простонародье, в отличие от него, привычно к физическому труду.
Пройдя через длинные коридоры, старуха провела его в самую дальнюю комнату, совсем непохожую на те, в которых ему приходилось бывать что в Санкт-Петербурге, что в американских домах. Просторное помещение, с высокими потолками, с широким окном во всю стену, напоминавшее зал для танцев, а не жилую комнату.
— Положите сюда, — сказала старуха, указывая на дальний угол с небольшой изразцовой голландской печью. О, она сказала это по-французски.
Эдгар с наслаждением снял со спины вязанку, уронил дрова на металлический лист, выпрямил спину и огляделся. Первое, что бросилось в глаза, — большой мольберт, на который был наброшен платок — словно на зеркало, после смерти хозяина. Рядом стояла простая плетеная корзина, заполненная кистями — как чистыми, так и покрытыми окаменевшей краской. Судя по всему, это была мастерская художника. Кому же еще нужно столько света и кто станет делать широкие окна в холодном городе?
— Садитесь, сударь, — предложила хозяйка, указывая на грубый табурет, примостившийся в углу, рядом со столом из красного дерева. — Я хотела бы угостить вас чаем. Чайник еще не остыл.
Пока старуха хлопотала, Эдгар с любопытством озирался по сторонам. Ему впервые довелось побывать в мастерской художника. Но, кроме мольберта и кистей, в комнате ничего не было. Ни картин на стенах, ни гипсовых моделей. Хотя одна из стен была занавешена плотной шторой.
Старуха поставила на стол фарфоровую чашку, наполненную чаем, маленькое блюдце с мелко наколотым сахаром, широкую вазу с маленькими ржаными сухариками.
— Угощайтесь, — радушно предложила она: — Извините, к чаю больше нечего нет.
Эдгару сейчас ничего и не хотелось, кроме горячего чая, и, поблагодарив хозяйку кивком, взяв уже чашку, вспомнил вдруг, что следовало бы снять шляпу и плащ. Смутившись, принялся пристраивать головной убор возле табуретки.
— Давайте я вам помогу, — приняла хозяйка крылатку и шляпу. — Я сейчас все почищу, а потом пристроим ваши вещи около печки, чтобы они высохли.
Старуха скрылась куда-то за занавеску, откуда послышалось шарканье платяной щетки. Вернувшись, хозяйка пристроила одежду на деревянный крючок, торчавший около печи.
— Вы иностранец, сударь, — констатировала хозяйка. — А еще и поэт, наверное.
Эдгару По захотелось застонать. Ну почему в России все сразу опознают в нем иностранца, да еще и поэта? С иностранцем было понятно из-за неподходящей одежды, а вот с поэтом?
Женщина была немолода. Давно немолода. Хотелось бы написать, что на ее лице "сохранились следы былой красоты", но, увы, даже этот избитый несколькими поколениями литераторов штамп к ней не подходил. Отвисшие щеки, запавшие глаза, огромная бородавка на подбородке и оттопыренная нижняя губа. Но хуже всего — некогда белый, а ныне застиранный платок, повязанный так, что делал хозяйку еще уродливее и старше. Из одежды — бесформенная юбка, изначальную ткань которой скрывали множество заплат и вытертая до белизны, продранная кофта, называвшаяся одеждой только по недоразумению. Но что-то мешало считать женщину уродливой или отталкивающей.
— Хотите, я подарю вам шубу своего покойного мужа? — вдруг предложила женщина. — Она неновая, но вполне приличная. Надо бы выбросить, но рука не поднялась. Вам в ней будет гораздо удобнее, чем в крылатке. Скоро начнутся настоящие холода, вам будет нелегко.
Эдгару уже и сейчас было плохо, он давно мечтал, чтобы ему подарили теплую верхнюю одежду, но не желал, чтобы эта шуба была с чужого плеча, тем более что ее носил когда-то мертвец, который, вполне возможно, умер прямо в ней. Представив, как с покойника стаскивали шубу, юноша передернулся. Женщина поняла его жест и не стала настаивать.