Распутье

– Прощай!
До староверской Каменки через перевалы и крутой подъем Чертовой Лестницы Козину пришлось прошагать больше ста километров. Там уже была собрана небольшая дружина, готовая выйти на помощь уссурийцам, где образовался фронт, шли бои.
Пётр Лагутин обнял Козина:
– Ждали и верили, что придешь. Пошли, перехватим – и по коням. Негусто нас набралось, но что делать! Народ затаился, чего-то ждёт.
– Ну, Петьша, что будем делать? – с порога спросил Бережнов. – Кажись, довластвовались, что все державы попёрли против нас?
– Рад?
– Не шибко. Был я с вами, а теперь куда податься? Может, посоветуешь?
– Бери свою дружину и пошли против этих всех держав. Один совет.
– Кишка тонка, чтобы с моей дружиной воевать против мира. Будь она потолще, то давно бы начал. Да всё страшусь. Что буду делать? Как всегда, выжидать.
– Запутаешься ты, Степан Алексеевич. Не распутать. Вот передаём тебе всю власть и ничуть не боимся, что не вернём её обратно.
– Ха-ха! Так и будет, что снова придет Коваль к власти. Теперь-то он многим старое припомнит.
– Тем хуже для него, для тебя тоже. Вы служите нам, но мы-то знаем цену этой службы. Как видите, не отказывались и от такой дружины, и от такой дружбы. Одно посоветуй Ковалю, чтобы он не очень-то злобил народ. Большевиков ему не взять, все уходят на фронт. Словом, ты, Степан Алексеевич, будь мудрее. Не вздумай бить со спины. Этого тебе никто не простит.
– Спаси Христос за совет, Пётр Исакович, постараюсь быть мудрым. Доброго вам пути!
– Ты, Петьша, за нас не боись, не дадим мы развороту ни Ковалям, ни другим брандахлыстам, – суетился Алексей Сонин.
Настя цеплялась за стремена, причитала:
– Хватит, поди, воевать-то, Пётр? Рази без тебя не добьют вражин?
– Не плачь. Без нас не добьют – это точно. Трогай! Ждите, скоро вернемся…
Дальневосточный Краевой Совет Народных Комиссаров объявил Дальний Восток на военном положении, обратился к народу с воззванием: «Завоевания рабочих и крестьян в опасности. Во Владивостоке белогвардейцы, правые эсеры и меньшевики воспользовались военной силой чехословаков, употребили все способы и заставили их пойти против рабоче-крестьянской власти.
Под защитой иностранных штыков и обманутых чехословаков они разгромили Владивостокский Совет, рабочую Красную гвардию, а теперь, прячась за спиной врагов народа, наступают на Никольск-Уссурийск.
Все рабочие и матросы, как один человек, встали на защиту революции, но сил оказалось недостаточно, и они после большого сопротивления отступают. Грязная рука предателей поднялась против завоеваний революции. Все на защиту Советов, ибо их гибель есть гибель России и революции!»
На помощь истекающим кровью владивостокцам спешили шахтеры Сучана, рабочие Свободного, Благовещенска. Но пока сила была на стороне белых.
Козин и Лагутин встретились с Гаврилой Шевченком. Это был уже известный командир Красной гвардии. Он пригласил друзей в свою палатку. По случаю встречи выпили спиртного. Разговорились.
– Как же ты разошелся с Колмыковым? Дружками, помнится, были.
– Были, даже побратались после одного боя. Но не всякое побратимство вечно, не всякое к сердцу. Не по душе пришлось Колмыкову, что я назвался большевиком. Споры, раздоры, попытка отравить. Хотел арестовать и предать суду. Но за меня пошли казаки из моего полка. Дальше – больше. Был я в отлучке, Колмыков схватил моего брата Ивана и расстрелял, мол, он распространял большевистские листовки. Он, и правда, то делал. Даже выступил перед казаками, доказывал, мол, Колмыков, Дутов, Гамов – все эти новоиспеченные атаманы хотят под флагом учредилки потопить русский народ в крови, а затем посадить на трон нового царя. Назвал Колмыкова авантюристом и проходимцем.
После этого мы и сцепились с колмыковцами. Дали им жару, угнали в Маньчжурию. Но они снова пришли и заняли Гродеково. Вот там-то и держали мы фронт против Колмыкова. Сейчас он рвётся к нам, чтобы свести со мной все счеты. Я тоже не прочь это сделать. Но суть не в Колмыкове, не в сведении счетов. Надо отстоять Никольск-Уссурийск, а уж затем двигать на Владивосток. Спас гада на фронте на свою голову!
 
– Как ты думаешь, устоим мы против белых? – спросил Козин.
– Тяжело будет. Но должны устоять. Плохо то, что мы остались без оружия. Прохлопали владивостокские советчики, не успели переправить оружие нам в тайгу. Всё захватили белые и чехи. А там столь было добра, что хватило бы на десять лет войны. Прохлопали ушами – будем отвечать потрохами. Так-то, друзья. Куда вас направить: к казакам ли, при винтовке и сабле, или на орудия?
– Куда же больше, как не на орудия. Стрелять из винтовки и рубить шашкой каждый сможет, а вот пушку не каждый знает.
– Не скажите, там и там нужна наука. Но не будем спорить. Пушки вас ждут. А вы, Валерий Прокопьевич, куда?
– Пойду с ним, буду хоть снаряды подносить, а там видно будет.
Тихое розовое утро подкралась и разлилось над Уссурийской равниной. В кустах на все голоса гомонили пташки. Поднялось солнце. По небу плыли редкие облачка. Вдали, курясь туманом, катил свои мутные воды Суйфун. Замерла и затаилась Фенина сопка, которую как могли успели укрепить защитники города Никольск-Уссурийска. Каждый понимал, что с падением Фениной сопки падет и город. Он отсюда просматривался, как на ладони. Из труб поднимались тихие дымы. В городе насторожённая тишина. Не видно людей. Лишь перекликались сонные петухи да выли собаки, почуявшие беду.
И вот взрыв снаряда разорвал тишину. Она враз раскрошилась, раздробилась от частой стрельбы: били пушки, стучали пулеметы, молотили тишину выстрелы винтовок. Густые цепи чехословаков вперемежку с белыми и японцами катились на город. Не выдержали, отошли. Снова бросились. Откатились. Красные части, переброшенные с Гродековского фронта, красноармейцы Никольск-Уссурийска, недавно организованные отряды из рабочих и крестьян упорно отражали яростные атаки противника, вооруженного новейшим оружием и броневиками.
Шишканов упарился подносить снаряды. Лагутин и Козин прямой наводкой молотили по противнику. Таяли цепи врагов, таяли ряды защитников. А бой разгорался все больше и больше.
Кавполк Гаврилы Шевченка десятки раз бросался в атаку, снова отходил на исходные позиции. Всем стало ясно, что город не удержать. Перевес был явный, тем более что японцы подбросили свежие силы.
К вечеру второго дня защитники Фениной сопки дрогнули, побежали, увлекая за собой даже смельчаков. Конный полк белых бросился рубить отступающих. Почему побежали? Потому что белочехи прорвали фланги и начали обтекать со всех сторон сопку. И быть бы многим порубленными, если бы вдруг с сопки не «заговорил» пулемет, отсекая белых от отступающих. Он строчил и строчил, иногда захлебывался, снова начинал строчить. Кто тот герой, что спас красных ценой своей жизни, – никто не знал. И когда белые повернули назад, когда уже с Фениной сопки начали бить пушки, поджигая город, пулемет замолк. Белочехи обстреливали город, не щадя детей, стариков и женщин. Красногвардейцы делали все, чтобы успеть эвакуировать ценности и советские учреждения. Их поддерживал бронепоезд «Освободитель». Он ушел из города последним. Отступая из города, красные части взорвали три железнодорожных моста.
Знаменательным было то, что пленные немцы и мадьяры, заключенные лагеря военнопленных, разоружили охрану, разбили склад с оружием, вооружились и первыми бросились против белочехов. Казалось бы, им надо было все сделать наоборот, пойти против красных. Но пленные знали, что, попади они в руки белых, то будут до единого расстреляны. Так поступали белые со всеми военнопленными немцами и мадьярами.
А уж тут, конечно, белогвардейские газеты расписали, мол, германцы дрались на стороне красных, потому что им это делать приказал кайзер. Не ново, много раз уже повторено.
Город пал. Чехословаки и белогвардейцы рыскали по городу, не обходя стороной даже больницы, искали советчиков, всех, кто хоть чуть был причастен к Советам, по отцу ли, по брату ли, вырезали рабочих и крестьян, имеющих у себя какое-нибудь оружие. Шли расстрелы членов рабочих союзов по полученным белыми спискам.