Онмёдзи (ЛП)

— Ох уж этот Тан, кажется, там собраны все необычные вещи мира!
— Из Тан прибыли не только эти две чашки, еще и учение Будды, и истоки Оммё, из Тан и из Индии. А еще, — Сэймей перевел взгляд на дерево в саду, — прибыло и оно…
— И оно?
— Османтус.
— Хм.
— Каждый год в это время его цветы пахнут.
— Знаешь, Сэймей! Человек, вдохнув такой аромат, непременно вспомнит о своей любимой женщине, наверняка!
— О, а у тебя есть, а, Хиромаса? — спросил Сэймей.
— А? Что?
— Ну же! Любимая женщина! Ты сейчас сказал, что когда вдыхаешь аромат этих цветов, то вспоминаешь о любимой женщине, сказал же?
— Не, нет! Это я не про себя говорил! Это я про людей, что такое настроение бывает… — Хиромаса отвечал, пытаясь выкрутится. Сэймей с едва заметной усмешкой на алых губах, наслаждаясь, наблюдал за Хиромасой. И вдруг его взгляд переместился.
— Ого, смотри!
Проследив за взглядом Сэймея, Хиромаса повернулся. Взгляд остановился на том самом дереве — османтусе. В воздухе под деревом висела какая-то призрачная дымка. Ночная темнота уже давно поглотила весь сад. И в этом темном воздухе сгущалось нечто, источающее призрачное фосфоресцирующее сияние.
— Что это? Там?
— Я же тебе уже говорил, что скоро поймешь.
— Слушай, это имеет какое-то отношение к сломанным и брошенным там веткам?
— Вроде того…
— Вроде чего?
— Смотри тихо! — приказал Сэймей.
Пока они переговаривались, нечто в воздухе становилось все гуще, и даже начало принимать какую-то форму.
— Человек? — тихо прошептал Хиромаса.
Пока они смотрели, в воздухе соткался силуэт девушки, одетой в многослойное каракоромо с длинным шлейфом.
— Каору! — сказал Сэймей.
— Каору?
— Сикигами, которой в это время года я поручаю заботиться обо мне.
— Что…
— Правда, это не надолго, всего десять дней, пока не опадут цветы… — и Сэймей отпил виноградное вино из чашечки.
— Но Сэймей, какое это имеет отношение к сломанным веткам на земле?
— Хиромаса! Вообще-то, знаешь ли, создать сикигами — по-своему сложная работа. Я устлал землю под деревом цветами, чтобы было проще вызвать Каору.
— Что это значит?
— Вот пример, Хиромаса. Если тебе вдруг скажут прыгнуть в холодную воду, ты прыгнешь?
— Если это будет приказ Императора, то прыгну, пожалуй.
— Но для этого тебе понадобится определенное мужество.
— Угу.
— Но, если перед этим ты сначала погрузишься в чуть теплую воду, тебе будет проще погрузиться следом в холодную, согласись.
— Да, пожалуй.
— И те цветы на земле — тоже самое! Когда вызываешь древесный дух в качестве сикигами, заставить его внезапно выйти из дерева — это как холодная вода. Древесному духу легче выйти наружу, если воздух вокруг будет пропитан его собственным запахом.
— Вот как.
— Вот так.
Сэймей посмотрел в сад.
— Каору! — позвал он. — Пожалуйста, подойди сюда и поухаживай за Хиромасой, налей ему.
— Да, — ответив лишь движением губ, Каору легчайшими шагами двинулась к веранде. Беззвучно, как облачко, взойдя на веранду, она опустилась на колени рядом с Хиромасой. Взяв в руки кувшин, Каору наполнила его опустевшую чашечку.
— Спасибо, — приняв чашечку с вином, Хиромаса почтительно поднес ее ко рту — и выпил одним глотком.
2
— А знаешь, Сэймей! Я в последнее время начал понимать почтенного Сэмимару, почему он вот так затворником живет в хижине у горы Осака-яма. — вздыхал Хиромаса, выпивая красное вино.
— Что с тобой? Внезапно!
— Ну, я тоже ведь о чем-то думаю…
— О чем думаешь?
— О том, что человеческие желания — очень печальная штука. — Хиромаса говорил очень серьезно.
Сэймей вгляделся в его серьезное лицо:
— Что-то случилось, Хиромаса?
— Не настолько серьезно, чтобы говорить «случилось»… Ты же знаешь, что вчера от болезни умер настоятель Ёкава?
— Да, — кивнул Сэймей.
Ёкава — один из трех храмов на горе Хиэйсан, кроме него есть еще Западный зал и Восточный зал.
— Вот, этот настоятель был отнюдь не простым человеком! И службы знал, и глубоко веровал, и даже когда заболел, каждый день читал сутры! Такой человек! И когда он преставился, все решили, что уж он-то точно отправился прямиком в рай, но…
 
— Все ошиблись?
— Ага.
Когда закончились похороны настоятеля, прошло и сорок девять дней, один из младших монахов поселился в его келье. Однажды этот монах вдруг взглянул на полку и увидел на ней простой кувшин из грубо обожженной глины. Преставившийся настоятель при жизни наливал в нее уксус. Монах без какой либо задней мысли взял кувшин и заглянул внутрь…
— А там, представляешь, Сэймей! Там, внутри, свернулась кольцами черная змея! И своим красным языком вот этак, раз, раз, трясет!
В тот вечер во сне монаху явился преставившийся настоятель и, обливаясь слезами, сказал: «Я, как вы все видели, бесконечно молился о рае, читал молитвы и до самого конца не имел никаких лишних мыслей, и вот перед самой смертью я случайно подумал о кувшине с уксусом, который стоит на полке. В чьи он руки попадет после моей смерти? И эта мысль, единственный раз в момент смерти возникшая в моей голове, привязала меня к этому миру, я превратился в змею и свил гнездо в кувшине. А потому я до сих пор не достиг рая. Прошу, пожалуйста, поставьте этот кувшин на алтарь во время молитв, как жертву».
Когда так сделали, змея из кувшина исчезла, а монаху перестал во сне являться настоятель.
— Представляешь, и это настоятель с горы Хиэй! А уж простому, обычному человеку и подавно невозможно отказаться от желаний и достичь просветления.
— Хммм…
— И знаешь, Сэймей! Получается, что если в душе есть желания, то стать буддой — невозможно, вот так…
У Хиромасы от выпитого покраснели щеки.
— Мне кажется, что если у кого в душе нет хотя бы крошечного желания, то это уже не человек… А значит… — Хиромаса осушил чашку. — Я хочу остаться человеком. Я так думаю последнее время, понимаешь, Сэймей!
Хиромаса говорил очень серьезно.
В пустую чашку Каору подливала вино.
В сад уже давно пришла ночь.
Непонятно когда, но в доме тут и там зажглись мерцающие светильники.
Сэймей тепло смотрел на раскрасневшегося Хиромасу.
— Человек не может стать буддой, — коротко сказал он.
— Не может?
— Да, не может.
— И даже самые великие монахи?
— Угу.
— Сколько бы тяжелые посты и медитации не выдерживали?
— Да.
Хиромаса молчал, словно пытаясь проглотить и уместить в животе слова Сэймея, потом:
— Это ведь, это — очень печально, Сэймей!
— Хиромаса. Идея, что человек становится буддой — обман. И в учении Будды меня всегда поражало, что оно настолько полно обладает пониманием основ устройства земли и неба, и при этом в одном этом самом пункте почему-то… Но недавно я пришел к пониманию: благодаря этому обману люди поддерживают учение Будды, благодаря этому обману люди спасаются. Вот так.
— …
— Назвать человеческую сущность «Буддой» — это один из видов сю! Все, что живое и живет, все — будда, и это сю. Если попробовать предположить, что человек становится буддой, то это значит, что человек становится буддой благодаря сю.
— Хмм…
— Успокойся, Хиромаса. Пусть человек будет человеком. А Хиромаса — Хиромасой.
— Разговоры о сю я толком не понимаю, но пока я слушал тебя, мне почему-то стало легче.
— Кстати, а почему ты внезапно заговорил про все эти желания и прочее? Что, это как-то связано с твоим сегодняшним делом?
— А, так и есть, Сэймей. Знаешь, я из-за Каору как-то позабыл сказать, но я ведь к тебе сегодня по делу пришел!
— Какое дело?
— Это, понимаешь, это такое вот, трудное дело.
— Даже так?
— Представь, у меня среди знакомых есть художник по имени старик Кансуй, он живет на юге Столицы.
— Гм.
— Хотя его зовут «старик», лет ему всего тридцать шесть, так вот. Он и буддийские свитки рисует, и, если попросить, может легко и быстро расписать бамбуком, сосной или карпами и ширму, и веер. И вот этот человек сейчас попал в очень неприятную ситуацию. И, еще вчера, он ко мне пришел, а я расспросил его обо всем, но, по всему судя, я сам с этим делом не справлюсь. Все это похоже на работу, которая в твоем ведении, Сэймей. Ну, вот, поэтому я сегодня пришел к тебе.