Живописец смерти (СИ)

Что говорил кардинал Ришелье?
«Если мне дадут шесть строк, написанных честнейшим человеком, я всегда найду в них что-нибудь, за что его повесят».
Что-то вроде того. Я знаю все об этом дерьме. Все.
«Если вы спите с дьяволом, то просыпаетесь в аду».
Кэтрин сказала мне это как-то раз. Мы сидели в баре в Манагуа. Я выпил лишнего. Так получилось из-за совести, из-за чувства вины, из-за того, с чем я не мог смириться.
Смогли бы эти ребята получить хотя бы отдаленное представление о том, что это значит?
Если бы я рассказал им все это, что бы они подумали, эти богатенькие детки с важными отцами? Видел я этих отцов, которые назначили себя важными людьми. У них глаза, которые видели слишком много, но поняли слишком мало. Если бы я им рассказал, чем занимался, что бы они подумали? Заместитель ректора так же почтительно кивал бы, слушая меня после этого? А казначей университета? Думаю, нет. Я бы стал тараканом, пустым местом. Худшим типом человеческого существа. И они бы все принялись говорить обо мне, словно о заразе — болезненной, затянувшейся и смертельно опасной, но теперь вылеченной без следа. И они бы рассказывали друг другу, как чувствовали, что что-то нечисто с этим профессором Роби, что у них было неприятное предчувствие на мой счет, что интуиция им подсказывала, что я плохой человек, и что стоит почаще прислушиваться к ее шепоту, ведь она их никогда не подводила в подобных вещах.
Мир, в котором они живут, таков именно благодаря людям вроде меня. Мы стояли на воображаемой крепостной стене и защищали этот мир от всего разрушительного, темного и злобного. Мы стояли там, когда больше никто не решался это сделать. И мы обеспечили безопасность. Все пошло прахом. Да, я знаю это, и вы тоже. Черт, мы все здесь выросли, но если бы не люди вроде меня, то все было бы намного хуже. Разве не так?
Ну, не так. Это правда, и с ней сложно смириться. Есть священное чудовище, есть соседи и родственники. Есть то, что все мы создали, но теперь изо всех сил пытаемся убедить себя, что этого не было. Но это было, есть и будет.
Смиритесь.
В четверг утром я поднялся с постели и посмотрел на себя в зеркало. Хороший костюм, однобортный пиджак, смесь шерсти и кашемира, светло-голубая рубашка без галстука, потому что я не хочу сегодня надевать галстук. Если я надену галстук, они его все равно заберут, засунут в пластиковый пакет, где он испортится.
Поэтому никакого галстука.
Просто костюм, рубашка и пара коричневых ботинок.
Я на секунду останавливаюсь в коридоре, нагибаюсь, беру в руку чемоданчик, закрываю глаза, делаю глубокий вдох, ненадолго замираю и направляюсь к двери.
На улице холодно и пахнет морозом. Я иду к перекрестку и поворачиваю на Франклин-стрит. Четыре минуты девятого. Автобус подъедет минут через пять. Я выйду на углу у здания библиотеки Карнеги и пройду пешком до Массачусетс, где попью кофе в «Донованз». Я покину «Донованз» к восьми тридцати пяти и вернусь назад мимо церкви на углу Кей-стрит. Там я посижу на лавке десять-пятнадцать минут. В восемь пятьдесят пять я пересеку улицу и поднимусь по ступенькам колледжа Маунт-Вернон. Я взмахом руки поздороваюсь с Гусом, охранником колледжа, зайду через парадный вход, поверну направо в шум и гам нового дня к своей аудитории. Когда я войду в нее, будет восемь пятьдесят девять. Занятие начинается в пять минут десятого. Я никогда не опаздываю. Я всегда прихожу вовремя. Меня так воспитали. Мои студенты тоже понимают это. Мало кому из них потребовалось больше одного раза, чтобы понять, что нельзя опаздывать на пары профессора Роби.
Я улыбаюсь этой мысли. Держа в руках чемоданчик, я покидаю квартиру и по ступенькам спускаюсь на улицу.
Я именно такой человек, каким кажусь, каким окружающие хотят меня видеть. Более того, я уже не тот, что был раньше.
Это так просто.
 
Я сажусь в автобус. Я проезжаю семь кварталов на юг, к углу, на котором стоит библиотека Карнеги. Там я выхожу и иду пешком по Массачусетс. Я замечаю седан на углу, в котором сидят двое мужчин. Секунду я гадаю, не Миллер ли это с напарником. Это не они, но эти люди все равно наблюдают за мной, и я ощущаю их напряжение, когда они оборачиваются через плечо, уверенные, что я их не вижу.
Я захожу в «Донованз». Я пришел не раньше и не позже. Я подхожу к стойке. Когда Одри поворачивается, улыбается и подходит, чтобы принять заказ, я уже все знаю.
Мне любопытно, что будет дальше.
Интересно, должна ли она что-нибудь сделать, чтобы подать сигнал?
— Как всегда? — спрашивает она.
Тон у нее чуть более беззаботный, чем обычно. Я внимательно наблюдаю за Одри, когда она идет к дальнему концу стойки, чтобы налить мне кофе.
Она протягивает руку к краю стойки, поднимает на меня взгляд, и в эту секунду я понимаю.
Она одаривает меня напряженной улыбкой и быстро моргает. Я гляжу на руку, которую она положила на стойку. Она направляется ко мне, широко и расслабленно улыбаясь, ведь все в порядке, все в полном порядке.
— С собой? — спрашивает она.
Я улыбаюсь и качаю головой.
— Все в порядке, Одри, — отвечаю я тихо. — Я подожду их здесь.
 Глава 29 
 
Миллер заснул в одежде. Проснувшись, он чувствовал тошноту и разбитость. Часы показывали почти половину пятого утра. Он принял душ, нашел чистую рубашку и к четверти шестого был готов. Он приготовил кофе, позвонил Росу и перекинулся с ним парой слов. Потом отправился на работу и прибыл во второй участок в пять сорок. На улице все еще было темно. Холодный ветер дул прямо в лицо. У Миллера болели глаза, во рту поселился медный привкус, ноги подкашивались. Хотя вокруг просыпался город, ему казалось, что он никогда не чувствовал себя более одиноко. Он задержался возле дверей участка и повернулся в сторону Пятой улицы. Он прикинул, что после завершения этого расследования он сделает паузу, возьмет отпуск, поедет куда-нибудь, где никогда не бывал, и узнает, каково это — быть вдалеке от дома. Он понимал, что лжет себе.
Миллер улыбнулся про себя, толкнул дверь и пересек вестибюль, направляясь к лестнице.
Рос приехал спустя пятнадцать минут. Он сел и, не говоря ни слова, кивнул Миллеру.
— Аманда в порядке?
Рос улыбнулся.
— Аманда всегда в порядке.
— Она не сердилась?
Рос пожал плечами.
— Она хочет, чтобы я взял отпуск.
— Не вини ее.
— Я сказал ей, что, возможно, когда все закончится, мы сможем это обсудить.
Миллер посмотрел на часы. Было четыре минуты седьмого.
— Она уже на работе, — сказал он. — Одри.
— Хочешь поехать туда?
Миллер не ответил. Он, казалось, прикидывал такую возможность.
— Мы выглядим так, как выглядим, — сказал Рос. — Мы не можем это изменить. Люди видят нас и понимают, что мы легавые.
— Если этот парень увидит нас, он сбежит.
— Если ему есть что скрывать.
— Я не хочу рисковать, — сказал Миллер.
— Согласен.
— Будешь кофе?
— Из кофейного автомата? — Рос покачал головой. — Боже, нет! Может, я пойду куплю?
— Нет, забудь.
— Слышно что-то от Литтмана и Риэля?
— Они не будут ничего предпринимать. Они вмешаются, если начнется заваруха, — сказал Миллер.
— Тогда ждем.
— Ждем.
Рос замолчал. Он, казалось, думал о чем-то своем. Потом он поднял взгляд на Миллера.
— Когда-нибудь делал что-то подобное? — спросил он.
— Брал ли серийного? Нет. Как-то участвовал в задержании одного латиноса, который убил жену и тещу. Это было за пару лет до того, как я стал детективом. Невеселая история.
Миллер закрыл глаза, и перед его внутренним взором возникли яркие картины из прошлого. Он тут же открыл их. Две женщины — младшей около двадцати, старшей за сорок. Их застрелили на кухне из дробовика. Судмедэксперты сказали, что от жертв мало что осталось. Муж просто стоял там и перезаряжал оружие снова и снова. Они обнаружили сорок семь гильз. Такие вот они, эти латиносы. Судмедэксперт сказал, что им достаточно того, что прилипло к подошвам его ботинок, чтобы добыть улики. Потом он улыбнулся, словно они обсуждали футбольный матч. По всей видимости, со временем привыкаешь ко всякому. Миллер не привык, и хотя у него не перехватывало дыхание всякий раз, когда он сталкивался со случаями, подобными Кэтрин Шеридан, это все равно было нелегко.