Не любовница (СИ)

Больше Михаил ничего не говорил, только двигался, целовал и трогал её, откровенно и настойчиво, переворачивал — и вновь заходил с протяжным хриплым стоном, сжимая ягодицы и иногда похлопывая по ним, но не больно, а с очень большой нежностью, поглаживая при этом, словно просил прощения за силу и резкость движений. И разрядился туда же, но только после того, как Оксана абсолютно потеряла счёт собственным вспышкам удовольствия…
  
Глава 76
 
Михаил
Он не знал, сколько они лежали молча, обнявшись, почти в полной темноте, целуясь и лениво лаская друг друга, но, когда рядом с Михаилом на подушку запрыгнула кошка, Оксана замерла от неожиданности, вытаращив глаза.
А Ёлка между тем, деловито обнюхав волосы Алмазова, покачиваясь и трясясь, как сломанная игрушка, потопала к ним в ноги. Михаил не удивился бы, если бы она на него ещё и легла, но нет — Ёлка упала рядом с Оксаной и положила свою маленькую голову ей на коленку.
— Я же говорила, она к тебе привыкнет, — произнесла Оксана сдавленным голосом, и Михаил, посмотрев на неё, понял, что она хохочет, только беззвучно. И сам расхохотался, но в полный голос, свободно и легко, а потом неожиданно даже для себя начал рассказывать.
Оксана слушала внимательно и молча. Михаил рассказывал, не таясь и не оправдывая никого — ни себя, ни Таню. Про то, что знал её с детства, очень любил, женился, всё прощал, не хотел ничего замечать, закрыл глаза на первую измену, а после, выяснив правду про Машу, просто не решился поломать устоявшуюся жизнь. Да, он мог бы сказать, что сделал это только ради детей, но… Михаил теперь понимал, что подобное утверждение было неправдой.
На самом деле он попросту струсил. Побоялся затевать развод, раздел имущества, не представляя, что при этом делать с детьми. И сам не заметил, как год за годом всё глубже тонул в болоте. Грязном и вонючем болоте, которое становилось ещё грязнее и зловоннее из-за его собственных недолгих отношений без обязательств.
— Если бы не ты, думаю, я бы так и не решился уйти, — шептал Михаил, поглаживая Оксану по волосам. Ему безумно нравилось ощущение её мягких кудряшек в своих ладонях. Удивительно, но ещё несколько недель назад он фантазировал о том, каково будет трогать их, а теперь и на самом деле знал это. — Так и жил бы, чувствуя себя в собственном доме просто-напросто гостем, причём не слишком желанным. Но встреча с тобой всё изменила.
— Мы встретились больше двух лет назад… — возразила Оксана и улыбнулась, когда Алмазов легко щёлкнул её по носу.
— Формально — да. Но по-настоящему мы с тобой встретились в то утро после корпоратива. Тогда мы впервые разговаривали не как начальник и секретарь, а просто как два человека. Одиноких человека, Птичка. И я… влюбился. — Оксана замерла, покрывшись колючими мурашками, и Михаил погладил её по спине, словно пытаясь прогнать их. — Хотя — нет, на самом деле я втюрился в тебя ещё на собеседовании.
— Миш, ну зачем ты врёшь… — простонала она, тем не менее смеясь.
— Я не вру. Я сразу на тебя запал, но уговаривал себя, что это не так и ты мне вообще не нравишься. Иначе просто не смог бы работать.
Оксана долго смеялась над этими его откровениями, а потом, будто расслабившись от всего сказанного, объяснила нормально и про свои вчерашние переживания. И рассказала про звонок бывшей подруги, закончив удивительным вопросом:
— А как ты думаешь: может, вот такое всепрощение — и есть любовь? Как вот у Лены. Вроде говорят же: если любишь, прощаешь. А я вот не смогла, ты не смог, мама моя… Может, мы и не любили вовсе?
Михаил хмыкнул и покачал головой.
— Я не претендую на истину в последней инстанции, Птичка. Но мне кажется, всё как раз наоборот. Если любишь по-настоящему, то и предательства не простишь. Глубинного, сознательного предательства, как у тебя, у меня или у мамы твоей. Понимаешь, о чём я говорю? И твой муж, и отец, и Таня — все они понимали, на что идут и что творят. Можно простить, если нет у человека понимания, а всё по пьяной лавочке один раз случилось, и сам он в ужасе волосы на голове рвёт. Но вот эта циничность… Да, я знаю, что тому, кто меня любит, будет плохо — но всё равно делаю, потому что хочу… Такое простить невозможно. Прощают, если не любят.
 
Оксана немного помолчала, а затем спросила, подняв руку и коснувшись пальцами его щеки — словно утешала:
— А Таня тебя любила? Хоть немного? Она всё-таки пожалела, попыталась исправиться…
— Любила, — хмыкнул Алмазов и добавил, чтобы Оксана раз и навсегда перестала сочувствовать его уже почти бывшей жене: — Как свою вещь, удобную и красивую, которую не хочется терять и уж тем более отдавать кому-то ещё. Вещи ведь тоже любят, правда? Но совершенно не учитывают их мечты и желания.
— Ладно, — вздохнула Оксана и уткнулась лицом Михаилу в грудь. Зевнула, как сонный котёнок, и тихо, почти неслышно пробормотала: — Убедил…
  
Глава 77
 
Оксана
Ночь была удивительно тёплой и уютной — ещё бы, ведь Оксана провела её в объятиях Михаила, — поэтому просыпаться не хотелось совершенно. Вставать, вспоминать, что кроме сказки есть ещё жизнь, в которой всё сложно и никакого хеппи-энда не предвидится — потому что в жизни не бывает «эндов», всегда существует продолжение истории, — было тяжко. Кому хочется выныривать из горячих грёз и фантазий обратно в холодную зиму реальности? Правильно, никому. Вот и Оксане не хотелось.
Но потом она поняла, что лежит в постели одна, если не считать прижавшуюся к бедру Ёлку, и слышит странный шорох — словно шелест бумажных листов.
Оксана осторожно открыла глаза, чуть повернула голову… и удивлённо вскинула брови, наблюдая абсолютно голого Алмазова, который сидел прямо на полу и, держа на коленях какой-то жалкий и куцый клочок бумаги — и где только раздобыл? — писал на нём что-то коротким огрызком карандаша. Вот карандаш Оксана узнала: он давно пал жертвой Ёлкиных мелких зубов и превратился в зубочистку — её кошка таскала этот огрызок по квартире, как иные коты носят мышь, и периодически грызла.
Значит, карандаш Михаил позаимствовал у Ёлки, не решившись будить Оксану, чтобы попросить ручку… Что ж, благородно.
Стало смешно, но Оксана старательно сдерживалась, ожидая, когда Михаил закончит. Она боялась предполагать, что именно он пишет — вдруг ошибается? И едва не застонала от разочарования, когда Алмазов, фыркнув, смял бумажку, кинул её на журнальный столик вместе с карандашом и отправился в ванную. Оксана подождала, пока Михаил включит воду, а затем вскочила с постели, отодвинув в сторону зевающую Ёлку, и схватила скомканный листок. Расправила и вчиталась в строчки, написанные пляшущим, словно взволнованным почерком:
Мне мнилось, будто я давно сгорел
И превратился в пепел серый.
Но ты пришла в печальный мой предел
И оживила силой веры.
Вдохнула жизнь в мои глаза,
Заставила вновь биться сердце.
И попросила не смотреть назад,
И обняла, чтобы согреться.
Одна ты разглядела мой огонь
В почти остывшем мёртвом пепле
И с трепетом взяла его в ладонь,
А пепел сам развеяла по ветру.
Оксана шмыгнула носом и, вытерев ладонью заслезившиеся глаза, аккуратно положила бумагу на стол, ласково погладив листок, и поспешила в ванную.
Михаил принимал душ, и Оксана, бесцеремонно отодвинув шторку, влезла в ванну, улыбнувшись в ответ на ошеломлённый взгляд.
— Ничего себе, Птичка… А я-то считал тебя скромняшкой… — протянул Алмазов, моментально потянувшись к её груди, но Оксана со всей возможной строгостью ударила его по пальцам и поинтересовалась:
— И чего ты скомкал листок с таким красивым стихотворением? Это же часть твоей души, Миш! Разве так можно?
Михаил явно немного смутился, но улыбнулся тем не менее весело.
— А тебе понравилось? Мне показалось, кривовато.