Антология советского детектива-44. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

— Погодь, — проговорил кто-то неподалеку. — Давай поглядим. как он ее трахать будет, — говорил с трудом. Язык тяжелый.
Вагин, раздраженный, приподнялся на локте. За оградой стояли два мужика в расстегнутых белых рубахах и пялились на Вагина и Лику.
— Не-а, — сказал второй, — не будет.
— Будет, — настаивал на своем первый. — Я бы точно стал, — икнул.
Вагин вынул пистолет и стал угрожающе подниматься.
— А-а-а-а-а! — заголосили мужики и, спотыкаясь, убежали.
— Ха-ха-ха! — посмеялся официант и закурил еще одну сигарету.
Вагин сплюнул, сумрачный, недовольный, убрал пистолет, подал руку женщине.
Просторный гостиничный номер. Огромная кровать. Два толстых кресла. И повсюду свечи. Повсюду. На столике, на тумбочках, на шкафу, на телевизоре, на подоконнике. И все горят. Все. Вагин обнял женщину, расстегнул жакет на ней, коснулся ее груди, снял жакет, осторожно, медленно, прошуршал молнией юбки. Женщина осталась в одних белоснежных крохотных трусиках…
За стеной кто-то застонал, громко, со сладкой истомой — женщина, потом проревел что-то мужчина, заныла кровать.
Вагин скривился, злясь, оскалился, выдернул из кобуры пистолет, шагнул к двери. Лика повисла на нем. Смеялась.
…Она опять не сдержалась, закричала, когда он вошел в нее. За стеной тотчас замолкли.
Слушали.
Пусть.
Не надо стесняться радости.
— Я люблю тебя, — сказал он потом.
— Я люблю тебя, — сказала она потом.
I love you. Je t’aime. Ti amo. Ich liebe dich. Uo te quieao.
Блеклый день. Будто пыль в воздухе клубится. Невесомо. Никак не осядет.
Машина стояла у тротуара.
По тротуару шли люди. Много людей. Очень. Тротуар был для них тесен. Они задевали друг друга плечами, руками, а некоторые даже умудрялись задевать друг друга и ногами. Поэтому самые нетерпеливые, а может быть, самые умные, спрыгивали с тротуара и шли по мостовой. А по мостовой ехали автомобили. Много автомобилей, хотя, конечно, меньше, чем людей на тротуаре. И эти самые автомобили иногда задевали людей, идущих по мостовой, и тогда самые нетерпеливые из людей, а может быть, и самые умные, вскакивали на тротуар и, помогая себе плечами, руками и ногами, решительно втискивались в плотный поток себе подобных… Они задевали друг друга руками, плечами, и даже ногами, и поэтому самые нетерпеливые из них, а может быть, самые умные, спрыгивали с тротуара и шли по мостовой…
Машина стояла у тротуара.
За рулем был Вагин. Он сидел, откинувшись на спинку сиденья, а ноги его располагались на передней панели, по обе стороны от руля. Так ему было удобно. Он вообще всегда стремился к тому, чтобы ему было удобно, и этим, в частности, отличался от подавляющего большинства людей, которые стремятся, чтобы им было неудобно.
Вот такой был Вагин. Вот такой был. Вот такой. Вот.
…Салон был до отказа набит сладкоголосым Томом Джонсом. Вагин слушал магнитофон. Громко. Семидесятые годы. «Естедей».
Смотрел в одну точку перед машиной. Рассеяно. Стеклянно. Сигарета приклеилась к губе, висела невостребованно, слабо дымилась…
А потом Вагин резко поднял руки, сдавил ладонями голову, съежил лицо, зажмурился, простонал коротко, стремительно выхватил из магнитофона кассету, с силой вышвырнул ее в окно. Чье-то равнодушное колесо наехало на кассету. Она хрустнула пластмассово. А Вагин оскалился, довольный, сказал:
— Ха!
В стекло кабины постучали легонько, ногтем. Вагин повернулся к тротуару, в окно заглядывал мужчина лет тридцати, весь джинсовый, в жокейской кепочке с длинным козырьком. Вагин открыл дверь, мужчина сел, сказал без особой радости:
— Привет.
— Здравствуй, Кобельков, — ответил Вагин, завел двигатель, тронулся с места.
— Отчего так официально? — спросил Кобельков, посмотрел на себя в зеркальце заднего вида, натянул кепку поглубже.
— Нравится мне твоя фамилия, Леша, — Вагин ловко влился в автомобильный поток. — Я бы с удовольствием и даже с гордостью носил бы такую фамилию. Она отражает нашу с тобой сущность.
— Это точно, — согласился Кобельков. — Ты кобелек знатный.
 
— Да и ты не промах, — весело отозвался Вагин. — Есть две вещи, ради, которых стоит жить. Это работа и женщины.
— И справедливость, — добавил Кобельков.
— Несколько не из того смыслового ряда, — усмехнулся Вагин. — Но в общем верно.
— Справедливость — это месть, — веско заметил Кобельков. — Так что из того ряда. Работа, женщины, месть.
Вагин неожиданно затормозил. Машина замерла посреди мостовой. Автомобили загудели сзади, из окон высовывались водители, матерились.
Вагин повернулся к Кобелькову, посмотрел на него внимательно, поискал что-то в лице его, неизвестно, нашел или нет, да неизвестно, что искал-то, проговорил тихо:
— Справедливость — это месть. Верно.
Взялся за руль, включил передачу, поехал. Разогнался. Летел на сумасшедшей скорости. Смотрел вперед, хмурился туго, на скулах вдруг бугорки вспухли, побелели, руки крепко руль держали, очень крепко, пальцы словно высохли.
С трудом отклеил ладони от руля, стер тонкий слой пота со лба, выговорил жестко:
— Но месть — не всегда справедливость! — и крикнул вдруг, не сдержавшись: — Месть — не всегда справедливость! Ты понял?! Понял?!
— Конечно, конечно, — опасливо косясь на Вагина, закивал Кобельков. — Конечно…
Вагин сбросил скорость, вздохнул, выдохнул с шумом, морщась, потер рукой грудь, успокаиваясь, спросил коротко:
— Ну?
— Есть человек, который может вывести на Птицу, — начал Кобельков.
— Кто?
— Лева Дротик.
— Слышал про него. Наркота?
— Наркота, — кивнул Кобельков. — Но не только. Он помогает Птице сбывать ружье и камни.
— Хорошо, — одобрил Вагин. — Что на него?
Кобельков вздохнул горестно:
— Лучших дружков тебе отдаю…
— Ну, ну! — торопил его Вагин.
— Завтра Дротик принимает товар. Гастрольная команда из Харькова сдает. Героин.
— Когда? Где?
— В «Северном», часов в восемь.
— Почему в кабаке? Почему не на хате?
— Харьковские боятся, что Дротик их обует, стволы, каратисты, то, се… В кабаке безопасней. Народ. Менты. Да и оглядеться можно.
— Хорошо, — сказал Вагин.
Кобельков снова вздохнул.
— Ну что еще? — Вагин полуобернулся к Кобелькову.
— Ты его будешь брать?
— Непременно.
— Плакала моя доля… — запечалился Кобельков, пропел грустно: — Ах мой бедный порошок, сладкие часочки…
— Много? — спросил Вагин.
— Тебе года на три роскошной жизни хватило бы.
— Мне хватает и зарплаты, — сказал Вагин.
— Дуракам всегда зарплаты хватает, — опрометчиво заметил Кобельков.
И Вагин опять вдавил педаль тормоза. Застыл автомобиль в самой середине разгоряченного железного строя.
Вагин ухватил Кобелькова за ворот куртки, притянул его к себе, выдавил, ярясь:
— У меня материала хватит, чтобы вкатить тебе потолок. Но я этого делать не буду. Слишком жирно. Я пристрелю тебя. А труп сброшу в речку. С камушком на шее. И никто. Никогда. Тебя. Искать. Не станет!
— Виноват, капитан, виноват, — испуганно зачастил Кобельков.
— Вон! — тихо проговорил Вагин.
Кобельков поспешно выбрался из машины.
Гудели клаксоны. Неистовствовали водители.
Подбежал «гаишник». Сухой. Строгий. Постучал жезлом по крыше, потребовал высокомерно:
— Документы!
— Да пошел ты на… — рявкнул Вагин и сорвал машину с места. С воем. И с визгом. Восхищаясь сам собой.
Вагин посмотрел на часы. Сощурился, что-то прикидывая. Потом сунул руки в карманы брюк. Огляделся. Тихая улица. Одинокие прохожие. И уж совсем редки автомобили. Проехали два-три, пока Вагин тут топчется. Зато много автомобилей у тротуаров. Стоят. Разные. Немало не русских, и не узбекских, и не грузинских… Обыкновенные иностранные автомобили. Ничего особенного. Хотя и русских тоже хватает — «чайки», «жигули», «ВОЛГИ», «москвичи»
 
«Запорожцев» нет.
Владельцы автомобилей в ресторане. Ресторан называется «Северный». Он занимает два этажа старого толстостенного четырехэтажного дома. Широкая многоступенчатая лестница перед входом. Как перед дворцом каким. Влажно блестит — мытая. Тяжелые стеклянные двери. Прозрачные — ни пылинки. За ними просматривается фойе. Красные стены. Белые зеркала. Люди. И мужчины. И женщины. И все в вечернем, изящном, фирменном, складно сшитом, дорогом, в меру вольном, в меру строгом.