Антология советского детектива-44. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

— Да. Лещевского видел сам… в тюрьме. А о Готвальде сообщили наши.
Алексей помрачнел. На скулах его заходили желваки.
— Кого знал врач? — спросил Шерстнев.
— Кроме меня, никого. Еще связного, он в лесу.
— Тебе надо бежать.
— Нет, подожди…
— Он может выдать. Надо скрыться, пока не поздно.
— Выдать? Лещевский? Ты его плохо знаешь.
— Зато я хорошо знаю тех, в гестапо, — взорвался Шерстнев. — У них заговорят даже булыжники. Уходи, и как можно скорей!
Алексей подошел к Тимофею вплотную.
— Спокойно. Не поднимай панику. Лещевского не так-то просто сломить. Ничего. — Алексей прошелся по комнате, покусывая губы. — Нет, мы не можем, не имеем права уходить сейчас, когда группа только начала работу. Сейчас, когда гитлеровцы рвутся к Сталинграду, когда они без конца трезвонят о скорой победе, мы должны показать населению, что, пока жив хоть один советский человек, врагам не спать спокойно на нашей земле. А ты напрасно волнуешься. Лещевскому о деле не так уж много известно. Он нам помогал — вызволил меня из госпиталя, кое-что сообщал. Но о нашей работе он ничего не знает, не знает и людей. А кроме того, поверь мне: он не выдаст. Это не человек — кремень.
И вдруг Алексей схватил Шерстнева за руку.
— Послушай. Ты помнишь этого парня-парикмахера у рынка?
— Провокатора? Который предал наших?
— Ну да. Я много думал: почему он не донес на меня? Ведь ему стоило только переставить цветок на окне — и меня бы схватили.
Тимофей пожал плечами.
— Не знаю. Да и при чем здесь этот тип?
— А вот при чем. Его надо использовать. Я согласен. Мы уйдем из города, но так, что фашисты нас будут помнить долго.
Тимофей с интересом смотрел на Алексея.
— Ты должен помочь мне.
— Как?
— Пойдешь в парикмахерскую…
* * *
Проходил месяц за месяцем, а к Борису Крюкову никто из подпольщиков не приходил. Несколько раз его вызывали в полицию, где били так сильно, что на следующий день он не мог работать.
Штроп пригрозил ему:
— Если узнаем, что укрываешь кого-нибудь, — смотри!
На Крюкова уже никакие угрозы не действовали. Он решил, что, как только представится возможность, убежит куда глаза глядят. Правда, бежать было трудно. Он не раз замечал, что за ним следят. Да и куда бежать? Партизаны и подпольщики его не пощадят. Ведь он убийца, предатель. Перейти через линию фронта? Это совершенно невозможно.
А где-то в глубине души все отчетливее звучал голос, обвинявший его. И этот голос был громче угрожающего крика Штропа. Почему он не выдал тогда этого хромого парня? По велению все того же голоса совести.
Борис решил твердо, что второй раз он не смалодушничает. Что бы ни случилось, второй виселицы на площади по его слабости не будет.
Между тем Штроп, так и не дождавшись сообщений от агента, снял наблюдения за парикмахерской. По-видимому, подпольщики что-то знали или догадывались о предательстве Крюкова и обходили парикмахерскую стороной.
Как-то утром, когда Борис только открыл дверь, дожидаясь клиентов, к нему пожаловал чернобородый полицай. Он уселся в кресло напротив зеркала и попросил подровнять ему бороду. Клиент внимательно следил за каждым движением Бориса. Наконец спросил:
— Не знаете, где купить хорошую бритву?
Взгляды их встретились в зеркале. Как долго Борис ждал эту условную фразу! Как давно хотелось ему встретить кого-нибудь из своих! Он медленно проговорил:
— Бритву достать можно, только хозяин запрашивает высокую цену.
Бородач сузил смоляные глаза.
— Мы все знаем. Это ты выдал тех двоих. Ну чего же ты? Иди ставь цветы!
Борис молчал.
— Ну, боишься?
— Подожди, я все объясню.
— Не надо. Слушай меня внимательно. Ты можешь искупить свою вину.
— Что? Что я должен сделать?
— Сегодня же пойдешь в полицию. Скажешь, что у тебя был человек от подпольщиков.
— В полицию? Зачем? Я не пойду.
— Не перебивай. Пойдешь. И скажешь: на тридцатое число тебя пригласили для встречи с представителем подпольного обкома. Место встречи — поселок Краснополье, в доме Пелагеи Ивановны.
 
Ничего не понимая, Крюков пытался возразить, но гость снова резко перебил:
— Это приказ! А приказ, как тебе известно, не обсуждается. Это тебе задание. Выполнишь — уйдешь в лес, к нашим. Подведешь — достанем из-под земли!
Когда Шерстнев ушел, Крюков вытер полотенцем взмокший лоб.
Что-то было в этом полицейском такое, что заставило Крюкова поверить: это не провокация, ему действительно дано задание. Подпольщики вспомнили о нем и протянули руку спасения. И теперь все зависит от его мужества. Но как пойдешь в полицию? А вдруг этого черномазого полицая подослало гестапо?
  
7. Где твои приятели?
 
— Ну а где же твои приятели? — спросил Федор, протягивая Обуховичу руку.
— Опасаются, — ответил тот, озабоченно сдвигая брови. — Ты, говорят, ступай сначала сам, разведай, что и как, а уж мы потом…
— Гм, — промычал Федор. — Осторожные люди. Ну что ж, это хорошо. Нам такие нужны.
Разговор Обуховича с Федором происходил на поляне, возле сторожки лесника. Партизан пришел не один: с ним были еще двое бородатых людей, обвешанных гранатами, с немецкими автоматами на груди.
— Ты передай своим друзьям, — сказал один из спутников Федора, невысокого роста человек с короткой окладистой бородой, — передай им, что если хотят бить врага, то пусть идут к нам без опаски. У нас всем дело найдется.
«Должно быть, этот из начальства», — подумал Обухович.
Он обещал в следующий раз обязательно привести двоих знакомых, подчеркивая, что у «военнопленных кое-что при себе имеется, не с пустыми руками придут».
Уговорились встретиться на том же месте через два дня.
Штроп узнал от Обуховича о его разговоре с партизанами и распорядился, чтобы все сведения, добытые у партизан, тот передавал старушке, жившей в деревне Большая Выгода, километрах в пятнадцати от Витебского шоссе на пути к месту расположения отряда народных мстителей. К этой старушке раз в пять дней должен был приходить агент полиции. Эта старушка лечила своих земляков травами, и поэтому посещение ее избы не могло привлечь особого внимания.
В назначенный для встречи с партизанами день Обухович долго молился, долго стоял на коленях, выпрашивая у божьей матери защиты для раба божьего Альберта.
Связной встретил Обуховича и еще двух агентов полиции, назвавших себя военнопленными, и провел в партизанский лагерь. Новичков долго и придирчиво расспрашивали и, видимо, не заподозрив ничего дурного, оставили в отряде. «Плотнику» поручили чинить телеги, Обуховичу и «электрику» — рыть землянки.
Обухович внимательно присматривался к тому, что делают партизаны, и старался все запоминать. Иногда провокатор отмечал, что кто-то из партизан исчезал из лагеря и снова возвращался. «На задание ходили», — догадывался Обухович.
Новых партизан никуда не посылали: проверяли. Обухович ночами спал плохо. Все боялся, что дознаются о его предательстве и поставят к сосне… Молитвы его стали жарче прежнего.
Вскоре он убедился, что дела его не так уж плохи. Как-то вечером к нему подсел Федор, расспросил, как ему живется, привык ли в лесу, и, хитровато щуря светлые глаза, сказал:
— А ты мужик вроде ничего… старательный. Признаться, сразу ты мне не очень понравился. А теперь я вижу — все в порядке.
У Обуховича против его воли вырвался деревянный смешок…
С тех пор Федор стал относиться к Обуховичу теплее, как-то показал фотографию жены и двух испуганно глядящих с глянцевитой бумаги девочек лет семи — девяти.
Обухович решил отплатить откровенностью за откровенность.
 
— А у меня жену и сына того… гитлеровцы расстреляли, — вздохнул он, отворачиваясь. — Жена-то еврейка была… Ну а меня в тюрьму посадили — за укрытие…
Федор прикусил нижнюю губу, сузил глаза.
— Ничего, ничего, брат, теперь ты расквитаешься за них. — Он вдруг схватил Обуховича за плечо: — Послушай, ты поселок Краснополье знаешь? Ну под городом?