Антология советского детектива-44. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)
Однако, несмотря на всю свою неопытность в подобных делах, Адам Григорьевич понял: следователь расставляет ему грубо сработанную ловушку. Если бы Валентин был арестован, он давно бы встретил его в этом кабинете. Следователь не знает правды, а ловит его.
Сначала Штроп пытался разговаривать с Лещевским мягко, "по душам". Он убеждал врача, что тот упрямится напрасно. Россия все равно в безнадежном положении, фашистская Германия очень скоро разгромит большевиков.
— Ну поймите, — увещевал Штроп, — зачем вам, интеллигентному человеку, приносить себя в жертву безнадежному делу. Расскажите все чистосердечно, и мы гарантируем вам жизнь. Мы понимаем, вы заблуждались, ошибались…
Но когда Лещевский снова и снова повторял, что шофер ходил в кабинет врача только как пациент, Лотар Штроп резко переменил тактику допроса.
Хирурга стали бить, и очень жестоко. В камеру его уносили в бессознательном состоянии.
Когда Адам Григорьевич приходил в себя, он со страхом вспоминал: не проговорился ли в полубреду.
И в ожидании следующего вызова в кабинет Штропа он мысленно твердил: только бы выдержать, только бы выдержать, только бы никого не выдать!
Потом Лещевского перевели в городскую тюрьму.
Его соседом по камере оказался паренек лет двадцати с лишним. Одежда на нем была порвана. Лицо в синяках и кровоподтеках.
Адам Григорьевич с трудом узнал в нем секретаря комсомольской организации школы номер пять Сергея Соболевского, — хирург когда-то вправлял ему вывихнутую ногу. Соболевского тоже водили на допрос каждый день, и каждый день его вносили в камеру на носилках. И Лещевский часто задавал себе вопрос: откуда у этого мальчика такое мужество, откуда такая сила?
— Лещевский! — выкрикивал надзиратель, и Адам Григорьевич заставлял себя подняться на ноги.
2. По ту сторону огненной линии
В тот день, когда отряд жандармерии попал в засаду в поселке Краснополье, Шерстнев, которого тем временем повысили в чине, был послан в Грушевскую волость проверять работу местной полиции. Вернувшись через неделю, он прежде всего зашел в комендатуру, но Софьи Львовны там не оказалось. Шерстнев узнал, что она вместе с комендантом Патценгауэром уехала в Германию.
Его мучила тревога. Что с Алексеем? Удалось ли ему уйти в лес к партизанам? Это можно было бы узнать только у Корня, но и он пока не давал о себе знать. Чем кончилась операция в Краснополье? Ехать на бывшую квартиру Алексея Тимофей не решался.
Об аресте Лещевского Шерстнев знал уже давно и больше всего боялся, что хирург не выдержал пыток и выдал подпольщиков.
Осторожными вопросами Шерстнев попытался навести обо всем его интересующем справки в полиции, но чего-либо определенного выведать ему не удалось.
Никто этого разговора не поддерживал. Вечером в кабачке один из его сослуживцев оказался более откровенным.
— Ну, что нового? — спросил Тимофей.
— Мало веселого! — ответил подвыпивший полицай.
— А что такое? — насторожился Шерстнев, чувствуя, что за этой фразой кроется что-то очень важное.
— Ты что, не знаешь? — удивился сослуживец.
И полицейский рассказал о гибели целого отряда жандармерии и сотрудников гестапо в Краснополье.
— Вот черт! — воскликнул Шерстнев. — Совсем распоясались эти бандиты. Кого-нибудь задержали?
Полицейский махнул рукой.
— Какое там! Правда, ихнему главарю уйти не удалось.
— Какому главарю? — настороженно спросил Шерстнев.
— Да какому-то сапожнику. Он, говорят, все это дело и подстроил. Его застрелили на месте.
Полицай что-то говорил еще, но Шерстнев дальше не слушал. Ему изменила его постоянная выдержка — он на несколько секунд потерял контроль над собой.
Убит Алексей! Это было ошарашивающее известие, с которым Тимофей не мог примириться. Погиб такой опытный разведчик! Это невероятно, неправдоподобно.
Алексей так осторожен, взвешивает каждый шаг.
Нет, здесь что-то не так, думалось Тимофею. Ему хотелось сейчас же поехать в Краснополье, чтобы расспросить о подробностях гибели друга. Но ехать было нельзя: слишком заметна будет эта поездка. Что там делать полицейскому, какое у него может быть задание: ведь в этой операции принимали участие другие. Попасть в Краснополье Шерстневу не удалось и на следующий день: с нарядом полиции его послали в село Пашково, где, по агентурным данным, ночью должны были появиться партизанские связные.
В Пашкове Шерстнев зашел к своему знакомому — Захару Ильичу Крутову. Это был высокий, еще довольно крепкий человек лет шестидесяти, с глубоко запавшими глазами, напрочь закрытыми лохматыми седыми бровями. Тимофей предупредил старика, что намерен у него переночевать. Обычно Захар Ильич отвечал лишь одной фразой: "Хорошему человеку крыши не жалко".
Но на этот раз Тимофею показалось, что старику его просьба пришлась не по душе. Он мялся, дергал себя за бороду, глаза его бегали по сторонам.
Шерстнев делал вид, что не замечает уловок старика, и настаивал. Захар Ильич наконец уступил.
Шерстнев "проговорился", что ночью на село нагрянут полицейские, — он знал, что старик предупредит кого надо.
Захар Ильич догадывался, что Шерстнев необычный полицейский. Подкупала Крутова вежливость этого человека. Переступив порог, Шерстнев обычно стаскивал и головы фуражку и почтительно здоровался со стариком. Никогда не видел Захар Ильич, чтобы этот полицейский на кого-нибудь кричал или кого-нибудь избивал. "Чудной какой-то", — заключил старик, поближе познакомившись с Тимофеем. А к тому же Тимофеи, уже не первый раз "проговаривался" о планах полиции, и Крутов подумывал, что это неспроста.
Обычно Крутов был рад приходу своего знакомого и всегда уговаривал его остаться ночевать. Но на сей раз он не знал, как ему поступить. Хоть он и отнес Шерстнева к разряду "чудных" полицейских, но не мог же сказать, что на чердаке у него скрывается партизан. Присутствие полицейского смущало Крутова — вот-вот нагрянут жандармы, а как незаметно свести партизана с чердака? Ведь в избе слышен всякий шорох!
Партизаном этим был Валентин Готвальд.
После того как Алексей сфотографировал документы, он распорядился, чтобы Готвальд немедленно ушел с семьей к партизанам. Но когда Валентин, заехав домой, заикнулся об этом, жена заупрямилась.
— Не пойду! — решительно заявила она. — Что я там буду делать с ребенком?
Жена ударилась в слезы. Валентин растерялся. Признаться, он и сам боялся за маленького сынишку. Но выхода не было.
Валентин уговаривал жену как мог, но она стояла на своем: лучше умрет здесь, но с крохотным ребенком в лес не пойдет!
Ситуация сложилась безвыходная. Не зная, какому поступить, Валентин решил сказать жене напрямик: если он сегодня же не уйдет в лес, его арестуют.
Жена побледнела. Она и испугалась и обрадовалась.
Значит, ее опасения, что муж продался немцам, напрасны. Как она сама не могла догадаться об этом! Как она только смела предположить, что ее муж, друг, человек, которого она любила, мог оказаться предателем! Евгения больше не колебалась: захватив самое необходимое, семья Готвальдов быстро покинула дом.
В село Пашкове Готвальд пришел ночью. Жену и ребенка он оставил пока у знакомых в селе Криницы, а сам отправился к Захару Ильичу. Старик предложил Готвальду переждать некоторое время на чердаке. Валентину нравился этот суровый с виду человек.
На следующий день после прихода Готвальда в село нагрянули жандармы. Один из них забежал в избу к Захару Ильичу. Это, видимо, был еще не наторевший на облавах гитлеровец. Ворвавшись в избу, он ринулся прямо к печке. Видимо, над ним подшутили, что именно в этом месте крестьяне часто прячут партизан.
— Эй, матка, матка! — крикнул он Матрене Максимовне, жене Крутова, показывая знаками, чтобы та открыла заслонку.
— Никс, никс! — покачала головой Матрена Максимовна, вытаскивая из печи ухватом чугун со щами.