Антология советского детектива-44. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

— Вот так! — сказал Бунцев. — Давай, Карлуша, давай, милый! Теперь на всю катушку давай!..
— Надо бросать машину! — сказала Кротова. — Пора, товарищ капитан! Один раз пронесло, второй не пронесет!
— Останови! — приказал Бунцев.
Они вышли на шоссе.
— Постойте! — сказал Бунцев. — Слушайте!
Все замерли.
Откуда-то издалека доносился неровный гул.
— Авиация? — спросил Бунцев. — Непохоже…
— Фронт, — сказала Кротова. — Это фронт, товарищи!
— Всё, — сказал Бунцев. — Бросаем машину. Тут километров пятнадцать.
— Да, — подтвердила радистка, — да.
— А куда машину? — спросил Телкин.
— Сейчас, — сказал Бунцев. — Забирайте вещи! — окликнул он товарищей. — Скорей!
Он один сел в «опель-адмирал», разогнал его и с ходу врезался в размокшее поле.
2
Сухая пыль щекотала ноздри, пахла свежеиспеченным хлебом. Нина и Мате подавали Бунцеву кирпичи, и капитан подгонял один кирпич к другому, тщательно заделывая проход в камеру для обжига, где сбился отряд.
Они натолкнулись на этот заброшенный кирпичный завод после четырехчасового блуждания по полям. Люди вымокли, обессилели. Приходилось обходить деревушки, перебираться через взбухшие ручьи, карабкаться по холмам. Канонада то приближалась, то отдалялась. Но выходить на дорогу здесь, уже вблизи от линии фронта, Бунцев не рискнул.
Так они приблизились к какому-то городу. Незадолго до этого отряд слышал характерные разрывы авиационных бомб, а теперь видел, что там, где рвались бомбы, полыхает пожар и на высветленном огнем небе рисуются контуры зданий.
Обходя город, они и натолкнулись на кирпичный завод: снесенная до половины толстая труба, штабеля кирпича, брошенные на рельсах узкоколейки опрокинутые вагонетки…
Камеру для обжига обнаружил штурман.
— Лучше всякого блиндажа! — уверял Телкин.
Камера действительно оказалась удобной, хоть и тесноватой. Правда, в стене ее, выводившей к узкоколейке, зияла узкая пробоина, но Бунцеву и пробоина понравилась: через нее можно было наблюдать за территорией завода.
Заложить за собой проход в камеру предложила Кротова. Совет был дельный, и теперь Бунцев с помощью Мате и Нины заканчивал работу. Остальные меж тем раздевались, выжимали промокшие куртки, сбрасывали сапоги.
— Всё! — сказал Бунцев, протиснув последний кирпич. — Замуровались. Черт нас теперь найдет… Как устроились?
— Нормочка! — сказал штурман.
— Потише, — предупредил капитан.
В жидком свете выдохшегося карманного фонарика, положенного на кирпич в углу камеры, метались, ломаясь на низком своде, причудливые тени.
Канонада еле доносилась сюда. О ней скорей можно было догадаться, чем услышать ее.
Бунцев присел возле Нины.
— Туалетом пора заняться, — сказал он. — Отдохните и спарывайте к лешему знаки различия. Еще свои перестреляют… Ольга! Остались у нас припасы?
Еды оставалось мало. Вина — в одной бутылке. Да во фляге Ласло была вода.
— Ничего, продержимся, — сказал Бунцев. — Дели, Ольга!
От мокрых шинелей и потных, разгоряченных тел поднимался тяжелый дух. Но он никого не смущал. Ели и пили жадно, быстро.
Потом Бунцев разобрался в карте. Получалось, что до линии фронта не больше десяти-двенадцати километров. Никак не больше.
— Если наши прорвутся до рассвета, нынче же у своих окажемся! — сказал Телкин. — Елки точеные! Понимаете, нынче!
— Все может быть, — сказал Бунцев. — Ложитесь спать. Я покараулю первый…
Штурман виновато ссутулился. Нет, Бунцев еще не простил ему охранника.
— Что сказал капитан? — спросил у Нины Карл.
— Капитан приказал спать, — сказала Нина.
Сидя возле пробоины, за которой все так же уныло капало, но уже серел осенний рассвет, Бунцев нет-нет да и вскинет голову, заслышав среди однообразных звуков какой-нибудь новый, непривычный. Но все оставалось спокойным, ничто не угрожало отряду.
Из пробоины несло сыростью, и сначала это было неприятно, но потом Бунцев стал радоваться проникающему в камеру холодку: он мешал заснуть.
 
Усталость далеко отодвинула события минувшей ночи, и они уже казались такими же странно неправдоподобными, как события первых дней скитаний по немецкому тылу.
Словно это не ты, а кто-то другой захватывал пленных и машины, расстреливал эсэсовцев, распускал венгерских саперов. Кто-то другой, везучий и отчаянный, кому так же легко было бы перенести и нынешнюю усталость, кому так же легко было бы выйти к своим.
А Бунцеву было трудно, и он опасался предстоящего броска к линии фронта. Местность наверняка кишела немецкими частями. Немцы могли прийти сюда, на кирпичный завод, занять здесь оборону, если советские войска прорвутся и погонят их. Что делать тогда? Выждать, пока начнется атака, и ударить по фашистам с тыла? Вероятно, так. Но прежде чем ударишь, завод десять раз может разнести по кирпичику собственная артиллерия! Набросают «чемоданов» — и привет! А ведь и «катюша» сыграть может в довершение концерта…
Бунцев вскинул голову, насторожился… Нет, тихо…
Он почесал грудь и слабо усмехнулся. Вспомнилось, как первый раз его «прокатили» на «У-2». «Катал» знакомый отца, Вася Макаров. Упросил командование, и посадили четырнадцатилетнего Сашку в машину. А в воздухе созорничал: сделал «мертвую петлю». После этого Сашка целый день проклинал его и заявил отцу, что никогда больше не полетит. Его потянуло в небо уже на второй день. С аэродрома гнали. В авиационный кружок при клубе Осоавиахима не приняли: где в начале года был? Но сжалились и посоветовали записаться в кружок парашютистов. Сашка обрадовался: «Пусть хоть парашютистом буду!..» А когда пришлось прыгать первый раз, с трудом принудил себя встать по команде инструктора со скамьи и подойти к люку самолета…
«Вернемся — буду жалеть, что мало в тылу немецком нашуровал, — подумал Бунцев. — Уж это как пить дать…»
Среди спящих вповалку партизан кто-то пошевелился. Заливистый храп Мате на минуту прервался. Потом Мате захрапел по-прежнему.
Человек поднялся, переступил через соседа…
— Нина? — еле слышно спросил Бунцев.
— Я… — так же тихо ответили ему.
— Почему не спишь?
— Не могу…
— Надо спать.
— Успею…
— Можешь не успеть.
— Успею… Помешала?
— Нет, нет… Нет!
Нина опустилась на пол возле Бунцева.
— Дует тут.
— Я-то привык, — сказал Бунцев.
Они молчали. Капитан взволнованно смотрел на девушку, приникшую к пробоине, на ее беспомощный, с ямочкой, детский, стриженый затылок, не прикрытый немецкой пилоткой.
— Ну, что? — спросил он. — Скоро расстанемся… Вспоминать-то будешь?
Нина приникла к щели, но Бунцев почему-то знал: сейчас она ничего не видит на заводском дворе.
— Вам моя память ни к чему, — сказала Нина.
— Нет, к чему, — сказал Бунцев. — Слышишь? К чему!
— Оставьте, — сказала Нина. — Что я вам, такая?
— Какая? — спросил Бунцев. — Ты это брось! Ты не думай об этом! Мы все расскажем… Мало ли как бывает!.. Люди не звери. Ну!
— Не надо, — попросила Нина, отстраняя плечо от бунцевской руки. И, торопливо подняв воротник шинели, тихо, быстро добавила: — Не пара я тебе…
Бунцев не слышал слов, потрясенный этим коротеньким «тебе», прозвучавшим, как признание.
— Нина! — сказал он. — Нинка моя!
Он не позволил ей отстраниться, притягивал и притягивал к себе, и девушка бессильно, покорно легла в бунцевские объятия. Бунцев попытался найти ее губы. Но девушка отвернула лицо.
— Не надо! — быстро сказала она. — Не надо! Я не все рассказала.
— Молчи! — сказал Бунцев. — Погляди на меня, ну!
— Нет! — сказала Нина. — Я видела, как ты глядишь… Побоялась…
 
— Молчи! — просил Бунцев. — Молчи!
— С тем офицером… С Генрихом… — торопливо сказала Нина. — Нам есть было нечего…
— Врешь! — сказал Бунцев, но руки его стали каменными — тяжелыми и холодными.