Антология советского детектива-44. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

Высторобец без особых осложнений проник к себе в оружейную комнату и взял деньги.
Место, которое он назначил для свидания жене, оказалось хоть и пустынным, но неудачным – не просматривались подходы, но иного места у Высторобца «под руками» не было, да и свидание с женой должно было занять всего несколько минут.
Жену он увидел издали – Лена шла к нему надломленной, разбитой походкой, какая всегда возникает у много работающих женщин, лицо у нее было беззащитным, каким-то виноватым – людей с такими лицами всегда все обижают, – и у Высторобца сделалось горячо в груди, на ключицах, в ложбинах, образовался горячий пот, стек по груди вниз, обжег живот. На языке начали вертеться некие ободряющие слова, но он не смог произнести ни одного, беспомощно оглянулся и пошел к жене навстречу.
Шел и удивлялся тому, как рано у нее постарело лицо, выцвели глаза, на щеках укрупнились поры, а походка потеряла прежнюю девчоночью пружинистость. Лена помогала ему выстоять в жизни и сама боролась с этой жизнью, ему было тяжело, а ей – трижды тяжелее, она выкладывалась до остатка, будто рабочая лошадь, одолевающая с плугом непомерные пространства земли, выдыхалась, находясь рядом с Высторобцем, а он этого не замечал.
– Эх, Лена, Лена, – покачал головой Высторобец, не понимая, отчего же это вдруг глазам сделалось тепло, а в горле захлюпала сырость. – Эх, Лена, Лена…
Он приблизился к ней, взял за руки, как когда-то в молодости, в пору затяжных свиданий, поцеловал вначале одну руку, затем другую, улыбнулся благодарно.
– Ты куда пропал? – спросила она шепотом, словно бы чуяла, что муж находится в опасности.
– Об этом потом… Принесла паспорт?
Она передала Высторобцу паспорт, специально заказанный им у ребят из одного ведомства – можно догадаться, какого, – подлинный, к которому никто никогда не придерется, отдельно – сверток, перевязанный бумажной бечевкой:
– Здесь полотенце, мыло, зубная щетка, бритва.
– Ты умница, – шепнул он жене растроганно.
– Когда вернешься?
– Думаю, что не раньше чем через месяц.
– Командировка?
– Командировка.
Она ему не поверила.
– Все так серьезно?
– Не очень, но… – он виновато улыбнулся, развел руки в стороны, – сама понимаешь. Не от меня это зависит.
– Береги себя! – Лена заморгала глазами, стараясь сдержаться, в уголках век появились мелкие беспомощные слезы.
– Вот тебе деньги, – он сунул в руку жене плоский увесистый пакетик, завернутый в фирменную «белфастовскую» бумагу, перетянутый прозрачной липкой лентой. Здесь три тысячи долларов. Тебе должно хватить.
Она сморгнула с глаз слезы.
– Разве это главное? – произнесла она дрогнувшим голосом.
– И это тоже. Ну все, Лен, все, – заторопился Высторобец, боясь того, что она расклеится, заревет в голос, привлечет к себе внимание, – он оглянулся, поблизости никого не было, – а главное – расклеился он. Это будет очень плохо, гораздо хуже, чем можно вообще предположить. – Все, Ленок!
Он поцеловал ее во влажную соленую щеку, попятился к густому, не растерявшему сочной листвы скверику, откашлялся на ходу – ему сдавливало горло, – перемахнул через хлипкую железную ограду и исчез.
Опасность он почувствовал минуты через три, когда выбрался из сквера. Он уже почти выбрался в тихий затененный проулок, осталось одолеть всего ничего, когда услышал громкий хруст за спиной, такой же хруст раздался сбоку, и неожиданно понял, что он обложен.
Страха не было – в таких случаях лучше вообще не знать, что такое страх, возникло лишь ощущение досады, проигрыша: ну будто бы взял и просадил все имеющиеся у него доллары в наперсток – пустую игру, в которой мошенники облапошивают честных людей как хотят, он не успел даже вьщернуть из-за пояса пистолет, когда увидел Андрея Фомина.
Андрея он узнал и не узнал одновременно – всегда улыбчивый, доброжелательный, Андрей Фомин преобразился, доброе лицо его было мстительным, злым, незнакомым, в глазах посверкивало железо, Андрей поднял руку и выстрелил – он не сказал ни слова, не предупредил Высторобца, не окликнул – просто взял и выстрелил. За первым выстрелом, почти в унисон, сделал второй.
 
Не напрасно Высторобец, выходит, учил его стрелять из разных положений, по-всякому, в том числе и на звук, и вслепую, с закрытыми глазами, Андрей Фомин попал в своего учителя. Пуля ткнулась Высторобцу в левое плечо, сверток с полотенцем и туалетными причиндалами вылетел из руки, покатился по земле, Высторобец застонал, вторая пуля всадилась ему в руку, опять в левую же, напрочь отрубила ее, он нырнул за громоздкий старый ствол липы, прижался к нему спиной, стиснул правой рукой рану на плече, огляделся, увидел, что Андрей Фомин вышел на открытое пространство, и неспешно, держась очень уверенно, направился к нему.
«Он идет, чтобы добить меня – добить и исчезнуть. Таков у него приказ. Приказ покойного Белозерцева. Жалеть, щадить или слушать, что я скажу, он не будет, – Высторобец едва сдержал стон. Было больно, очень больно, от этой боли можно было шипеть, как змея, можно было ползать по стволу липы, будто муха. – Он сейчас снова выстрелит. Вот скотина! – И еще одну вещь понял Высторобец: Андрей Фомин идет так неспешно, открыто, нагло лишь потому, что уверен – у Высторобца нет оружия. Андрей проверил все стволы в “Белфасте”, увидел, все оружие на месте, Андрей знает, что Высторобец не взял с собой ничего, и теперь считает, что учитель его пуст, в кармане, может быть, даже и перочинного ножика нет. Иначе бы Фомин подкрадывался к нему по-пластунски, давя животом гусениц и хватая ртом разный мусор, жуя землю и птичий помет. – Ах ты, сволочь, научил же я тебя разным премудростям на свою голову! Но подлости-то я тебя никогда не учил. Не было этого, не было! Ладно, я тебя породил – я тебя и убью!»
Липкой от крови рукой Высторобец стал нашаривать у себя за поясом пистолет: «макаров» был у него заткнут за ремень сзади, от резких движений пистолет неловко сдвинулся на левый бок, достать его было непросто, но достать надо было – этот трофей, взятый у качков, был сейчас единственной надеждой Высторобца. Он подумал, что Андрей Фомин засечет это судорожное движение и не замедлит с новым выстрелом.
Тот по дуге огибал ствол липы и действительно засек, Высторобец суетливо лапает окровавленными пальцами свои брюки, пачкает их, презрительно улыбнулся – не верил, что у Высторобца есть ствол, он видел глаза Высторобца, его лицо, боль, плескавшуюся во взгляде, растерянно трясущиеся губы, он все понимал – будто бы читал по книге, что сейчас Высторобец чувствовал, что у него есть и чего нет.
И вообще, если бы у Высторобца был пистолет, то Белозерцева он не стал бы давить какой-то пошленькой бельевой веревкой – пристрелил бы и дело с концом, а так Высторобец мог стрелять только гнилыми огурцами, да еще соевыми батончиками. Из кулака. Другого оружия он не имел.
А Высторобец, кривясь от боли, зажимая зубами язык, полз рукой за пояс, стараясь добраться до пистолета. Это простое движение оказалось мучительным, долгим, требовало не только душевного напряжения – на него надо было потратить все силы, что остались у Высторобца. Он застонал от радости, когда наконец почувствовал под пальцами теплую рукоять «макарова». Аккуратно потянул пистолет на себя.
Андрей Фомин был уже близко, он весело и безжалостно улыбнулся Высторобцу, поднял свой пистолет. Ах, как он не был похож на того Андрея Фомина, которого знал Высторобец, это были небо и земля, – в том Андрее не было ничего безжалостного, злого, а в этом… Андрей Фомин мстительно улыбнулся, и Высторобец понял: сейчас он будет стрелять.
 
Они выстрелили одновременно, Высторобец, у которого в окровавленной скользкой руке едва держался пистолет, и Андрей Фомин, глаза у которого от нехорошего изумления чуть не вывалились наружу, испуг внезапно, будто электрический ток, пробил его – он не ожидал увидеть у Высторобца оружие.
Пуля Андрея Фомина пробила Высторобцу шею, посадила его на колени – он тяжело рухнул на них, боль звоном отозвалась в висках, Высторобец понял, что никуда отсюда, из этого сквера, он уже не уйдет – не сможет просто, и эти загаженные собаками кусты станут последним его помостом в жизни, последней сценой, за которой уже не будет ничего – только холод, темнота да тлен… Вторая пуля Фомина всадилась в древесную плоть над его головой, сыро чавкнула и забусила глаза мелким корьем.