Антология советского детектива-44. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

– Мне? Мне велено? – мгновенно севшим, будто бы проколотым гвоздем, голосом спросил Белозерцев.
– Тебе, не ему же, – цыганенок, не глядя, ткнул пальцем в сторону памятника Пушкину.
Белозерцев трясущимися пальцами взял записку, хотел развернуть, но его остановил цыганенок.
– А это самое, – он звонко пощелкал пальцами – выразительный жест, который не спутаешь ни с каким другим, – гонорар!
В кармане брюк Белозерцев нашел смятую кредитку, достал – десять долларов. Конечно, многовато для цыганенка, но ладно – будем считать, что тому подфартило. Цыганенок задорно улыбнулся, блеснул крепкими завидными зубами – проволоку перекусывать можно, – рассмеялся счастливо:
– Молодец, дядя, не жмот! – и исчез, словно бы его и не было – даже тени на бетонных плитах не осталось, хотя тень, хитрая бестия, не остается никогда.
Белозерцев развернул бумажку, почувствовал, как у него дрогнуло сердце, скакнуло вверх, во рту сделалось сухо – неужели эти суки что-то сделали с Костиком? Печатные буквы, испещрившие бумажку, были мелкими, безликими, хоть и писал их человек, старавшийся, чтобы почерк его не был узнан, а все равно рука выдавала его – мало приходится этому злодею иметь дело с бумагой и ручкой, больше с другими предметами: есть много людей, у которых почерк до самой старости остается детским. Так и этот.
Буквы расплывались перед глазами, Белозерцев не сразу разобрал их.
«Пройди к памятнику Пушкина. Вторая скамейка слева, в пачке сигарет “Кент” возьми инструкцию». И все – ни подписи, ни… А чего еще надо? Он вскинулся, поискал глазами цыганенка, выкрикнул неверяще, будто выкашлял из себя:
– Эй! Ты где?
Но цыганенка и след простыл, он, подогретый десятидолларовой банкнотой, набрал вторую космическую скорость и находится сейчас уже где-нибудь около «Маяковской» – следующей станции метро.
Где расположена эта скамейка? Слева? Справа? Если встать лицом, скажем, к Тверской улице. А если лицом к памятнику, то все будет наоборот. А вдруг эту сигаретную коробку уже кто-то распотрошил и читает теперь инструкцию, как секретное шпионское донесение. Лицо Белозерцева исказилось, он развернулся и бегом понесся к памятнику Пушкину.
У памятника остановился, глянул в бесстрастное чугунное лицо поэта, вспомнил, что в записке есть орфографическая ошибка – не «памятник Пушкина» надо писать, а «памятник Пушкину», протестующе помотал перед собой рукой – еще не хватало на всякую пыль обращать внимание: похитители Оксфорд не кончали…
Нет, на какой все-таки стороне должна лежать смятая пачка «Кента» – в том, что пачка будет смята, Белозерцев не сомневался, несмятую пачку сразу поднимет какой-нибудь любопытный бомж или вороватый цыганенок, это похитители явно учитывали, напрасно Белозерцев опасался – слева, если стоять к Пушкину лицом, или слева, если к нему стоять спиной? И тут он увидел пачку – она словно бы сама подползла к нему, к глазам, задавленно всхлипнул, схватил, трясущимися пальцами выскреб оттуда бумажку.
Написано теми же буквами, что и цидулька, переданная цыганенком, – печатными, по-детски кривоватыми, заваливающимися то в одну сторону, то в другую. Единственное, что отличало инструкцию от цидули, – написано крупнее.
«Завтра в 10.00 утра будь на Боровском шоссе. Поезжай медленно от деревни Ликино к развилке, там направо пойдет дорога на станцию Внуково. Не доезжая 300 метров до развилки, передашь деньги в машину, которая поравняется с тобой. На шофере будет американская кепка с надписью “Кент”. Шофер скажет: “В вашей машине стучит карданный вал”. Это будет пароль. Взамен получишь видеокассету. О, сыне не беспокойся. Если не передашь деньги, обманешь – сына убьем».
– Та-ак, – чувствуя, что буквы прыгают у него перед глазами, валятся друг на друга, рушат строчки, пробормотал Белозерцев, – так-так….
Он понимал, что похитители перестраховываются, явно следят за ним, стараются понять, привел он хвост или нет, потому и придумали две ступени записок, не стали ничего говорить по телефону, но должна же быть и третья ступень, конечная… Белозерцев со злостью ударил кулаком о кулак. Люди, находившиеся рядом, невольно обратили на него внимание: сумасшедший! Хотя одет прилично, ни за что не скажешь, что свихнулся.
 
Наверное, он сам виноват в том, что третьей ступени на сегодня не оказалось, сам… Не надо было звонить Звереву. Но кто знал, что эти деятели контролируют телефонную станцию и прослушивают разговоры? Он снова вгляделся в послание, буквы прыгали, как живые, пропадали в мути, застилавшей взор, он поднес записку поближе к глазам.
В это время на Белозерцева налетел кто-то взъерошенный, с огромными темными очками, нахлобученными на конец носа – и как только очки эти держались, не слетали с «руля», непонятно, – ударил в плечо, и записка неожиданно выпала у Белозерцева из рук. То ли сама вылетела, то ли ее выбили…
– Виноват! – извинился перед Белозерцевым очкастый по-солдатски коротко и неопределенно. – Виноват!
Он стремительно нагнулся, поднял с земли записку, ладонью сбил с нее соринки, развернул, протягивая Белозерцеву.
– Глядеть надо! – хриплым чужим голосом выкрикнул ему Белозерцев.
– Еще раз виноват! – лохматый трогательным движением приложил руку к груди. – Вы правы – загляделся я. На памятник Александру Сергеевичу. Из провинции приехал, из Омска… Сами понимаете, в Москве первый раз, а в первый раз все так интересно, – сожалеющий ток лохматого заставлял верить: первый раз все-таки человек в Москве, варежку распахнул случайно, к столичной толпе непривычен, и Белозерцев оттаял.
– Поаккуратнее надо, – пробормотал он, – все же это Москва, так и под машину влететь недолго.
– Тысячу раз виноват, – лохматый снова приложил руку к груди, вид у него был расстроенный, тощая гибкая фигурка вызывала жалость, – две тысячи раз виноват.
«Что у них в Омске продуктов нет, что ли? Людей не кормят, – невольно подумал Белозерцев, сделал слабое движение рукой, словно бы отпуская грехи, и лохматый вприпрыжку пустился в сторону сгоревшего здания ВТО, в котором когда-то находился любимый Белозерцевым ресторан, – опять полетел, не разбирая дороги…»
В человеке этом сейчас даже сам генерал Зверев вряд ли узнал бы майора Родина.
20 сентября, среда, 18 час. 20 мин.
Мокрый отпечаток с подложенными вниз несколькими листами бумаги принесли к Звереву, тот, сощурившись сильно, – глаза начали сдавать, слишком много писанины попадает на генеральский стол и все приходится читать, – вгляделся в отпечаток.
– Кхе-кхе-кхе… Что, подсушить не могли? – проговорил он недовольно. – Не то я с этим снимком, как журавль с манной кашей, размазанной по тарелке, – хожу рядом с вытянутой шеей, а рассмотреть толком не могу.
– Спешили, товарищ генерал, потому отпечаток и не подсушили, – у стола, вытянувшись солдатиком, стоящим на почетном посту, поедал глазами Зверева молодой, с жидкими белесыми усиками старший лейтенант – сотрудник технического отдела.
– Новенький, кхе-кхе? – спросил Зверев. – А где Волошин? Кефир в буфете пьет или уже выпил и поскакал домой?
– Волошин на телефонной станции.
– Как, еще не вернулся, кхе-кхе? – Зверев прекрасно знал, где находится и что делает Волошин, но сдержать брюзжания не мог: брюзжать генералу положено просто по должности, он поднял глаза от снимка и дружески подмигнул старшему лейтенанту: не дрейфь, мол, старый милицейский генерал – не самая важная шишка в здешних коридорах. – Ну что ж, это хорошо, что наш друг получил записочку. – Зверев наклонил голову, прочитал текст записки, сфотографированной Родиным, – кхе-кхе! Осторожничают ребята, нас боятся. И правильно делают. Молодец, Родин, – похвалил он майора, сидевшего здесь же, в кабинете, за приставным столиком, – сфотографировал…. Как удалось?
 
– Ловкость рук, товарищ генерал, и никакого мошенства.
– Знаем мы вас, таких шустрых, вы вначале клиента укокошите, а уж потом записочку у него из холодеющей руки выдернете, чтобы сфотографировать, кхе-кхе! – Зверев нагнулся к пульту, щелкнул рычажком, спросил: – Ну что наружка? Засекла клиентов?