Антология советского детектива-44. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)
Правы японцы, которые в центре перенаселенного Токио ставят автоматы с кислородом – сунул в щель автомата монетку в сто йен, глотнул «свежанинки» и, взбодренный, помчался дальше – и сердце уже, глядишь, не так загнанно бьется, и в ушах звон угас, и пота на физиономии поубавилось. Неплохо бы и в Москве установить такие автоматы. Как колонки бензозаправки. А что, надо подумать. В будущем этот бизнес очень прибыльным может оказаться.
Цепко, быстро, стараясь схватить все сразу, Белозерцев глянул влево, глянул вправо – не видать ли откормленных парней с бугристыми, коротко остриженными затылками – Костиковых похитителей? Белозерцев считал, что они должны быть именно такими – амбалами с короткой стрижкой, их можно засечь издали, да и форму эти ребята обычно носят приметную, как муниципальная милиция: шелковые спортивные штаны, украшенные цветными прямоугольными нашлепками, яркие футболки, кожаные куртки, как пилоты Второй мировой войны, и фальшивые «адидасы» – белые кроссовки… Нет, парней этих не было видно. Ни слева, ни справа. И сзади тоже не было видно – никто не подпирал его из галдящего подземного тоннеля, никто не дышал водкой в затылок.
Белозерцев сморщился, у него заныло сердце: неужели обманули либо что-то произошло с Костиком? Костика могли пришибить рукояткой пистолета, просто кулаком, удавить в назидание Белозерцеву. За то, что он, например, позвонил в милицию. Такая история произошла в Грузии: там удавленного ребенка сбросили из проезжающей машины прямо под ноги родителям, которые понадеялись на помощь милиции, – или что там в Грузии ныне есть вместо милиции? – полиция? – а полиция оказалась бессильной. С Костиком могли сделать что-нибудь еще. Ноги у Белозерцева ослабли, стали ватными, согнулись в коленях, поступь превратилась в старческую.
Оставалось одно – ждать. Пять минут ждать, десять, пятнадцать, тридцать минут… сколько нужно, столько и ждать.
Он подошел к стеклянной двери метро, заглянул через стекло внутрь. Около пункта обмена валюты стояли три девчонки – очень разные и одновременно очень похожие друг на друга. Белозерцев не сразу понял, что это путаны. «Прости меня, Господи», как в старину звали проституток. Все трое повернулись к Белозерцеву, внимательно оглядели его и приветливо улыбнулись. Улыбка их была общей, дежурной, словно бы одна на всех, зубы безукоризненными, хотя и испачканными губной помадой. Около аптечного киоска, расположенного напротив обменного пункта, стоял темнолицый, арабского типа человек в толстом, с ватными плечами; пиджаке – сутенер. Белозерцев сплюнул под ноги и отвернулся: противно было смотреть на его смуглую сладковатую физиономию.
Сутенер покосился на Белозерцева и тоже отвернулся с презрительным выражением лица: не клиент. Клиентов он чувствовал нюхом, носом-шнобелем, корнями волос, мигом определял, на какую сумму – в долларах – одет человек и что водится у него в бумажнике. Отогнув рукав, Белозерцев глянул на свой титановый «роллекс» – прошло уже пять минут, а от похитителей – ни привета, ни ответа. Они что, прощупывают его, изучают, один он пришел или в сопровождении группы милиционеров? Огляделся, стараясь не пропускать ни одного человека, и не обнаружил никого, кто мог бы пасти его. Да и вряд ли генерал Зверев будет пускать по следам Белозерцева своих людей – он уже расписался в собственной слабости, в бессилии милиции. Если только после драки решил пару раз взмахнуть кулаками?
К человеку с арабским лицом подошли двое, в одинаковых зеленых пиджаках и черных брюках, с бритыми складчатыми затылками – Белозерцев вначале подумал, что это и есть похитители, но потом понял – провинциальные миллиардеры, привыкшие есть черную икру не ложками – поварешками, зачерпывать ее из таза стеклянными поллитровыми банками и «культурственно» стряхивать в рот – очень уж отъевшиеся это были ребята. Оба сунули арабу задаток – Белозерцев успел засечь долларовые бумажки, – один выбрал белесую длинноволосую девицу, другой – крашеную шатенку. Обе девушки были одинаково тонконоги, на вихляющихся каблуках, с яркими ртами и рано развитой грудью.
«Десятиклассницы, – невольно отметил Белозерцев. – Таким еще в школе арифметику с родной речью зубрить надо, учиться правописанию, а они… Ну чего они подкладываются под прыщавых провинциалов?»
Качки-провинциалы были низшим слоем «нью рашенз», различимым невооруженным глазом. Несмотря на свои миллиарды. Высший слой не будет одеваться, как этот: ребята наряжены в одинаково дорогие безвкусные костюмы, которые можно купить в любом магазине от ЦУМа до «Весны» – столичные пижоны от них уже давно воротят нос, а у многочисленных боевиков, охранников и рэкетиров есть своя форма.
Он надавил себе пальцами на кадык, словно бы хотел перекрыть дыхание – вторично показалось, что его обманули. Костика убили, а его обманули. Он ощутил, как у него сами по себе, произвольно, затряслись губы, Белозерцев сморгнул слезу с глаз – пробила такая острая обида, что хоть со светом белым прощайся: он кругом обойден, он везде остался в проигрыше.
За Белозерцевым в этот миг наблюдали примерно пять пар глаз: милицейская группа во главе с майором Родиным, тройка чекистов, которыми руководил плечистый, с жестким лицом и седыми висками человек, назвавшийся Никитиным, но Никитин из него был, как из Родина Джавахарлал Неру, – Никитин был чистокровным азиатом, узбеком либо казахом. Наблюдал и Деверь, вместе с Клопом приехавший на свидание.
Свой обновленный «жигуль» популярного цвета «коррида» они поставили у старого здания «Известий», ближе к кинотеатру «Россия». Клоп восхищенно потыкал машину ботинком в колесо, произнес громко:
– А! Ни одна зараза в мире ведь не узнает, что этот аппарат утром побывал в деле.
Деверь сжал глаза в уничтожающие щелочки, будто сквозь прицел глянул на Клопа, оглянулся с опаской:
– А ты, дур-рак, тише говорить можешь?
– Собственно, что особенного я сказал? Я про аппарат искусственной почки, который утром видел в деле и собираюсь купить тестю, а ты про что?
– Дважды дур-рак, – прошипел Деверь, правая щека у него задергалась.
Они прошли к памятнику Пушкину, сели на красный каменный парапет спиной к «Известиям». Клоп стремительно оглянулся, дохнул Деверю на ухо:
– Пришел. Стоит. Он! Я его точно сфотографировал… Он!
– Один или с компанией?
– Пара проституток около него вьется…
– Они-то и могут оказаться ментами, лейтенантами в юбках. Давай-ка смотаемся на противоположную сторону улицы, к «Наташе».
По запруженному народом проходу одолели Тверскую, шуганули какую-то бабку, торгующую плавленными сырками – пищей для алкашей, бедная старуха сделалась свекольно-красной, видать, от испуга зашлось сердце, – остановились около «Наташи» под троллейбусным грибком. Вгляделись в сгорбленную фигуру, застывшую около стеклянного входа в метро.
– Постарел, гад, – отметил Клоп, – не нравится ему все, что с ним происходит. А истина проста, как круговорот соплей в природе: не грабь людей, не присваивай себе то, что принадлежит другим, не лопайся от жира и спи себе спокойно, дорогой товарищ, никто тебя не тронет.
– Видишь хорошо? Точно он?
– А кто же еще?
– Ладно, – пробормотал Деверь, принимая решение, – пасти клиента вроде бы никто не пасет, ментовка, кажется, на самом деле отшатнулась от него, а он нажимать не стал, послушался нас… Все тип-топ, Клоп, плывем к своему берегу, надо докладывать адмиралу, что фарватер чист, но кое-что может лежать на дне…
Через пять минут Белозерцева тронул за руку мальчишка – черноглазый вихрастый цыганенок в замызганном спортивном костюме «Адидас», крупные белые зубы, похожие на саперные лопатки, у него влажно блестели.
– Дядя! А, дядь!
Белозерцев вздрогнул, стремительно обернулся и, увидев чумазого пацаненка, невольно взялся рукой за сердце:
– Чего тебе?
– Велено передать, – цыганенок протянул ему ладонь, в которой лежала сложенная в несколько раз бумажка, выдранная из записной книжки, с приклеенной буквицей «я».