Настоящая фантастика – 2011
Сквозь трещины в асфальте там и сям пробивалась трава, а кое-где и целые кусты. Мы миновали двухэтажный остов здания без крыши, и в накатывающих с запада густых южных сумерках я успел разглядеть у дверного провала табличку с надписью: «Штаб войсковой части…» Далее неразборчиво. Следом за штабом высился уже трехэтажный остов. Казарма, не иначе. Интересно, что за часть тут располагалась и куда делась. Расформировали?
– Отдельный батальон морской пехоты, – сообщила Ксюша. – Их не расформировали. Передислоцировали десять лет назад.
Передислоцировали, надо же, какие слова. И она что же, мысли читает? Да ну, ерунда. Дикобразу ясно было, что я думаю об этом. Хотя откуда бы взялся и где нынче тот дикобраз? Я мог думать о чем угодно. Например, о ней. И даже в первую очередь о ней. Хорошо. Она просто заметила, как ты повернул голову и прочел табличку. И сделала выводы. Элементарно, Ватсон. Дедукция. Хм. Мало что красива, так еще и умна?
– То есть вот так вот все бросили и уехали? – я решил временно оставить вопрос о чтении мыслей.
– Ну почему же? Все, что нужно, с собой забрали. А здания эти, – она махнула рукой, – и так старые уже были. Дряхлые. Еще до войны построены.
– До какой?
Идиотский вопрос. Точно глупею.
– Великой Отечественной. Что здесь было в Гражданскую, я не знаю.
Надо же, она и в истории худо-бедно разбирается. Умеет отличить Великую Отечественную войну от Гражданской. Редкий случай по нашим временам.
На берег моря мы попали через здоровенную прореху в ржавой колючей проволоке, которая опоясывала часть по периметру. Спустились с пригорочка, уселись прямо на теплый, вобравший в себя все солнце прошедшего дня, крупный песок. Я огляделся. Ни людей, ни мусора, который обычно присутствие людей обозначает. Даже пустой пластиковой бутылки – этой неизменной спутницы цивилизации последних десятилетий не видать. Прямо идеальное место. Там, куда я хожу сейчас, людей не слишком много, это верно, но все равно раздражает. Люблю безлюдные пляжи. Искупаться, что ли, раз такое дело? Вот какое море – тихое, спокойное, прибой еле шепчет. Сказка.
– Купаться будете? – Ксюша уже стягивала через голову платье.
Ох.
Платье упало на песок, и под ним оказался купальник. Но все равно – ох. Какие бедра, господа мои, какие бедра! Не говоря уже о груди и всем прочем. Как раз хватило угасающего вечернего света, чтобы успеть рассмотреть. Н-да, а плавки-то я не захватил. Ладно, сойдут и трусы. Благо, они чистые, темно-синие и весьма на плавки похожи. И живота у меня пока, слава богу, даже не намечается. Спасибо гимнастике и долгим пешим прогулкам.
Мы в охотку наплавались в ласковой воде и выбрались на берег, когда на небе зажглась уже далеко не первая звезда. Летом вечера на юге коротки, словно деловой разговор со старым другом, – поздоровались, узнали, как жизнь, договорились о встрече, отключились. Но что радует – ночи теплые. Хочешь, ложись спать прямо на песке. Не замерзнешь. И звезды. Господи, какие же тут звезды! Доставляют по полной.
Эх, если б не папа, самое время достать бутылку вина и… Но нет, рисковать не будем, подождем. А пока совсем не стемнело, неплохо бы развести костерок. С костерком оно веселее.
Ксюша согласилась, что костер – это очень хорошо, и приняла деятельное участие в сборе топлива. В качестве розжига я использовал пару листков из блокнота, который всегда ношу с собой – фиксировать неожиданные писательские мысли, – и очень скоро костер начал жить своей особой жизнью. Костры – они живые. Стоит достаточно долго понаблюдать за ними, чтобы это понять.
– Ага. И писатель здесь. Хорошо.
Я обернулся.
Отец Ксюши стоял в двух шагах и, как мне показалось, улыбался. Надо же, совершенно неслышно подошел.
– Меня зовут Дима, – сообщил я. – Можно Митя.
– А меня – Иван. Иван Сергеевич.
– Как Тургенева.
– Что? Ну да, наверное. Никогда Тургенев мне не правился. Я Шолохова люблю. Вот это – литература.
Он сбросил с плеч рюкзак и уселся рядом на песок.
– Самое время перекусить, как считаете? Ночь коротка, а на рассвете времени позавтракать не будет.
– Почему? – спросил я.
– Сам поймешь. Если, конечно, увидишь.
– Он увидит, – сказала Ксюша. – И все остальное тоже. Я знаю.
– Думаешь? – отец коротко глянул на дочь.
– Уверена, – ответный взгляд.
– Да что увижу-то? – не выдержал я. – Призраков? Вы можете толком рассказать?
Они снова переглянулись.
– Ты, Митя, не обижайся, – сказал Иван Сергеевич, доставая из рюкзака еду и раскладывая ее на взявшейся оттуда же газете. – Если мы расскажем, ты не поверишь. Так что тебе решать. Хочешь – оставайся и жди с нами. Хочешь – иди ночевать в гостиницу. Ты ведь свободный человек?
– Надеюсь.
– Нет, так не пойдет. Свободный или нет?
– Свободный.
– Вот и выбирай.
Надо ли говорить, что я остался?
Мне снилась война. Великая Отечественная. Будто сижу я в окопе где-то посреди степи, а прямо на меня с отвратительным воем пикирует знаменитый немецкий бомбардировщик «Ю-87». Он же «юнкерс», он же «штукас» и он же «лаптежник», прозванный так за неубирающиеся шасси, прикрытые обтекателями. А на обтекателях – сирены, называемые, понятно, иерихонскими трубами. Как же еще. Дабы оказывать психологическое воздействие на противника. Ох и воет же, зараза. И впрямь хоть беги. Но сирена-то ладно. Он же, гад, не просто так пикирует, вот-вот бомбу сбросит. А то и не одну. Точность бомбометания, между прочим, у него весьма приличная. За это немцы и ценили… На фиг, пора просыпаться.
Я открыл глаза.
Прямо на меня с отвратительным воем пикировал знаменитый немецкий бомбардировщик «Ю-87».
Опа. Сон во сне. Да еще один и тот же. Матрешка, е. Так бывает? Значит, бывает. Одну минуту. А где степь и окопы?
От «Ю-87» отделились две черные точки и понеслись к земле. Бомбы! Самолет, продолжая завывать, начал выход из пике.
Твою мать!!
Единственное, что я успел, – перекатиться под склон небольшого пригорка, с которого мы ночью спустились на пляж, и прикрыть голову руками.
Удар! Второй!
Земля подо мной дважды дернулась. От грохота взрывов заложило уши, на спину шлепнулось несколько камней. Благо маленьких. Показалось, что кто-то в отдалении закричал, но со слухом были пока нелады.
Я полежал еще немного, потом сел и поглядел в небо. «Юнкерс» уходил на север. Истратил бомбозапас? Маловато будет. Или уже где-то бомбил, а тут сбросил последние? Хотя что я знаю о бомбовой нагрузке «штукас»? Ничего. Господи, о чем я думаю? Какая, к псам, бомбовая нагрузка? Это же сон. И он сейчас растает. Вот прямо сейчас…
Но таять сон не захотел. Как я ни тряс головой и ни щипал себя за руку, чертов «лаптежник» все еще было видно. Он набрал высоту и уходил все дальше и дальше. Скоро совсем пропадет в утреннем небе. Но вовсе не потому, что я прогнал его из своего сна, а самым естественным путем. Его просто не станет видно. Кстати, и впрямь утро. Солнце еще не взошло, но вот-вот. Интересно, где Ксюша и ее папа? Если, конечно, они присутствуют в этом удивительно стойком сне. Погоди, Дима, постой. А если это не сон?
Не будь идиотом. Тогда придется предположить, что ты сошел с ума. Тебе это надо?
Так ведь Иван Сергеевич и Ксюша предупреждали вчера, что я сам все увижу и пойму. Если не испугаюсь и останусь. Я остался. Может, это оно и есть?
Что – оно? Что?!
Не знаю. Надо оглядеться.
Встал на ноги, прислушался. Уши почти отпустило, и до меня со стороны части донесся шум двигателя, сквозь который пробился чей-то командный оклик:
– Петруничкин, твою через колено! Левый фланг, я сказал! Левый! Они скоро попрут! У нас минут двадцать, не больше!
С ноющим беспокойством в сердце я поднялся на пригорок и прирос к земле. Заброшенную воинскую часть было не узнать. Почти исчезли кусты и деревья. Я отчетливо видел целехонькое двухэтажное здание штаба и рядом такую же казарму, от которых вчера едва оставались стены. Но главное – по всей территории сновали люди. Военные. Одетые в форму солдат Красной Армии. Нет, не все. Вон морячок мелькнул с винтовкой на спине. А вот сразу двое краснофлотцев тянут пулемет. «Максим», его ни с чем не спутаешь. Да что ж такое, кино, что ли, здесь снимают? А где режиссер и съемочная группа? И откуда взялся «юнкерс» с бомбами? Это тебе не компьютерная графика, все по-настоящему было. Да и вот она, воронка от бомбы, еще дымится в десяти шагах от меня. Второй, правда, не видно, но и она должна быть неподалеку. Бомбы-то было две. И взрыва тоже два… Мамочки, а это что?