Реквием по братве
— Не тяни, Саша. Я спать хочу. А мне еще ехать.
Отозвался Толян:
— Откуда у меня деньги, сам подумай? Я же не банк. Те бабки мы на четверых поделили.
— Скоко у тебя есть?
— Около четырех штук наскребу.
— Ты с кем живешь?
— Какое твое дело?
Санек махнул рукой с зажатой дрелью, но малость не рассчитал. Парень опять вырубился, свесил голову на грудь, будто пьяный. Санек воспользовался передышкой, сходил на кухню, принес водки в двух стаканах. Один отдал Тайне.
— Кайф ловишь? — полюбопытствовал.
— Я со зверьем пятый год тусуюсь. Какой уж тут кайф. Мерзко все это.
— Не понял.
— Чего не понял?
— При чем тут зверье? Он мои бабки заначил, по-твоему, простить?
Таина пригубила водки. Улыбалась отрешенно. Санек знал, не скоро в его берлогу залетит такая птичка. Может, никогда не залетит. Может, и не надо, чтобы залетала. Сердце вещало, что не надо.
Свой стакан выпил залпом. На этот раз Толян сам очухался, без воды.
— Ну? — сказал Санек. — Повторяю вопрос. С кем живешь? Только больше не груби. Убью.
Толян ответил, что живет с родителями, с отцом и матерью, а также со старшей сестрой.
— Сестра где работает?
— На какой-то фирме. Я с ней не контачу.
— Батюшка кто?
— В натуре, Маньяк, чего ты добиваешься?! — Толян задергался, чем причинил себе лишнюю боль, — и длинно, матерно выругался.
— Это в мой адрес? — уточнил Санек.
— Нет, не в твой. От обиды. Отвяжи, прошу. Потолкуем, как люди.
Санек отложил дрель и обыскал страдальца. Ничего не нашел, кроме кожаного портмоне, тесака с кнопкой и мобильной трубки — непременный атрибут каждого уважающего себя пацана. Подержанная иномарка, мобильная трубка и пистоль — вот и весь притягательный портрет молодого московского рыночника. В портмоне лежало около полтораста баксов в мелких купюрах и сколько-то наших деревянных. Деньги Санек забрал, присовокупив: «Тебе вряд ли теперь понадобятся», — портмоне сунул обратно в карман пиджака. Потом развязал ему правую руку.
— Звони, приятель.
— Куда?
— Папаше. Объясни, что и как. Дескать, срочная проплата. Пусть поскребут по сусекам. Не хватит бабок, могу взять ценными вещами по курсу. Золотишко, камни. Давай, Толя. Это твой последний шанс.
— Зачем вмешивать стариков, ты что?
— А зачем Климу глаз выбили?
— Са-ань, — окликнула Таина. — Спать охота. Давай заканчивай. Все равно его надо мочить.
— Почему? — удивился Санек.
— Какой-то он говнистый. Отпустим, впрямь рыскать начнет, искать. Ну его на хрен!
— А как же бабки, Тин?
— Обойдемся. Он же пустой.
Толян, обтерев освобожденной рукой харю, заметил:
— Она чокнутая, Санек. Ты что, не видишь? С чокнутой спелся. Сегодня я, завтра тебя подставит.
Таина слезла с кресла, подошла к ним, грациозно покачивая бедрами, и выплеснула водку Толяну в глаза. Потом молча, спокойно вернулась на свое место.
— Разберемся, — сказал Санек. — Будешь звонить?
— Буду, — буркнул Толян, заливаясь горючим водочным рассолом.
Санек помог ему набрать номер, и следующие пять минут тот базланил в трубку, уговаривал сперва папашу, потом сеструху. Санек за это время еще раз сходил на кухню, принес три порции водки, чем несказанно удивил Таину.
— Эту срань будешь поить?
— За хорошее поведение положено, — смутился Санек.
Выколачивание денег из родичей далось Толяну с трудом, он побагровел, пересыпал речь матерком и срывался на крик. Что-то у него не заладилось с сеструхой, и он несколько раз повторил на истерической ноте:
— Только до четверга! Пойми, я в цейтноте, блядь!
Санек чокнулся с Таиной, на что она не обратила внимания.
— Некультурный человек, правда, Тая? Родную сестру каким словом называет.
В черных, с синеватым отливом, удивительных глазах промелькнул намек на улыбку: оценила его натужное остроумие.
— Да, сейчас, — непререкаемо бухтел в трубку Толян. — Именно среди ночи… Пойми, цейтнот… Куда ты пойдешь? Куда ты пойдешь, тебе ходить никуда не надо. Да, представь, знаю… Не зли меня, сестричка, я ведь не всегда добрый…
Наконец уломал, щелкнул телефонной кнопкой.
— Все, — бросил с облегчением. — Можешь ехать, Маньяк. Сегодня твой день.
— Сейчас ночь, — поправил Санек. — Не-е, ну если ты угрожаешь…
— Я не угрожаю.
— А почему ты о каких-то двадцати штуках балабонил, когда должен тридцать? Как минимум.
Толяна из багрянца кинуло в бледноту, но он сдержал себя.
— Все, что есть в доме, все до копейки. Падлой буду.
Санек обернулся к девушке.
— Как считаешь? Взять двадцатник, остальные в запись?
— Боже мой, — сказала Таина. — Когда же кончится этот балаган?
— Не понял. Что советуешь?
— Не будь малахольным. Гадину надо приколоть. Она же не успокоится.
Санек не улавливал, говорит она всерьез или блефует.
— Ребята, — осторожно вмешался привязанный. — Вы это, не зарывайтесь. Я же рогом не упираюсь.
— У тебя рога больше нет, — сказал Санек. — Я его отпилил, — опять обратился к девушке: — Посидишь с ним полчасика? Смотаюсь туда-сюда. Он на Яузской живет. Это мигом.
— С какой стати? Вдруг он меня изнасилует?
— Как он тебя изнасилует? Он же связанный.
— Тогда Галке позвони, пусть приедет. Одна с ним не останусь.
— Ну чего ты, Тая, заводишься? Шарахну его по башке — и все дела.
— Эй, Маньяк, — опять встрял Толян. — Не суетись. Куда я денусь? Мне бы только отлить.
— Перебьешься.
— Тогда дай водки.
— Не называй меня Маньяком.
— Ладно. Дай стакан, чего-то тяжко внутри.
— Не давай, — сказала Таина.
— Почему? Пусть выпьет. Он же сотрудничает.
— Нет, — Санек встретился с ней глазами и поразился выражению мертвящей, ледяной скуки на ее лице. Не лицо, а маска презрения. Он не был уверен, что это выражение относится к одному только Толяну. Может, и к нему тоже.
— Он что, сильно тебя обидел?
— Не говори о том, чего не понимаешь, дружок. Как может обидеть животное?
Задела самолюбие Толяна.
— Ах ты, сучка порченая! Ты же кончила, пока я тебя мял. Скажешь, нет?
Ответа не услышал, потому что Санек обрушил ему на череп металлическую дрель. Толян слабо дернулся и в беспамятстве свесил голову на грудь.
— Ну чего? Побежал за бабками?
— Беги, — разрешила Таина.
ГЛАВА 3
На другой день вечером Санек навестил в больнице изувеченного другана. Клим передвигался на костылях, но выздоравливал потихоньку. Через неделю обещали снять гипс. Главная новость: глаз у него оказался целым, хотя чуток перекосился к носу. Врач сказал, что, возможно, со временем какой-то процент зрения в нем восстановится. По этому поводу они с Саньком выпили на лестничном переходе, где кучковались курильщики. Санек принес с собой буты-лец коньяка и кое-какую закусь в пластиковых упаковках. Впрочем, и без того в больничной тумбочке Клима был продовольственный склад. Мать таскала жратву с утра до ночи. Клим не успевал поедать. Выпивать на лестнице приходилось с опаской: мог застукать кто-нибудь из больничного персонала.
— Здесь с этим строго, — объяснил Клим, — засекут, сразу коленом под зад. А куда я на костылях? Вот рядом коммерческое отделение, там, конечно, повольнее. Ханку хоть вместе с супом дадут. Медсестры услужливые, масса-жик сделать и все такое.
— И скоко там за постой?
— По стольнику в сутки.
— Могу ссудить.
— Не-е, не надо. Я привык. У нас народец попроще и отношение более человеческое. Другое дело, лекарств никаких нет, кроме марганцовки. Но мне лекарства ни к чему.
— Как знаешь, — Санек украдкой отпил из глиняной больничной чашки с обколотыми краями. — А то можно устроить. Будешь болеть, как белый человек.
— Сань, — оживился Клим, — чего тебе скажу. Я тут застолбил одну врачиху. Ну, блин, веришь ли, бабак как лошадь. Стати ядреные, глазищи горят. Я ей намекнул, что костыли для любви не помеха.