Навсегда (СИ)

Окидываю взглядом зал и замечаю брата покойного Патрика. Даже не сомневаюсь, что это именно он. Такая же фанатичность, тот же огонь в глазах.
Я уже начинаю опасаться. Вряд ли эти двое планируют сдаваться. Даже репутация Мэтта их не останавливает.
Несколько неприятных минут — и настаёт очередь выступления адвоката. Он не колеблется. Уверенно выходит, спокойно и непоколебимо начинает. Рассматривает каждый аргумент обвинения, чётко давая понять, насколько тот абсурден.
Я ловлю себя на том, что внимаю каждому слову Мэтта. И понимаю — он воздействует на зал куда мощнее, чем пытающийся сделать это обвинитель. При том, что в голосе адвоката нет таких эмоций. Он будто и не стремится так входить в сознание каждого — это происходит само.
Улыбаюсь. И вдруг…
Словно удар молнии. Я неожиданно вспоминаю, где раньше видела символ, вырезанный на его предплечье.
Улыбка медленно сползает с лица.
Два столетия назад, при правлении Йоханна Миллера, так клеймили тех, кто совершил преступление против короны. Специально, чтобы не хоронить. Эта отметина означала презрение и гонение и в жизни, и смерти. Никто не осмеливался предать захоронению тело, на котором была эта страшная метка.
Обычно таких преступников немедленно казнили, но в случае, если кому-то удавалось избежать наказания, клеймо было вечным проклятием и при жизни. Никакой приемлемой работы, никаких отношений с людьми. К тому же, все, кто сталкивался, норовили вернуть клеймённого на плаху. Постоянно скрывать знак было невозможно.
Власть Миллера была абсолютной, отсюда и такой закон. Чтобы боялись даже перечить ему.
Но вскоре вмешалась церковь, поддерживаемая народом. Они настояли, что бесчеловечно не позволять людям покоиться с миром, не оставлять им шанса на искупление грехов. Саму идею клейма постепенно задвигали на задний план. В конце своего правления Миллер отменил закон.
Последующие правители не собирались его восстанавливать. Это была выдумка Йоханна, она покоилась вместе с ним.
А потому практика вырезания чёрной метки длилась всего одиннадцать лет. И сейчас мало кто знал об этом. Тем более что правление Миллера оказалось скучным и незначительным периодом. Изучать историю в таких деталях никто не рвался — разве что, скрупулёзные учёные.
Я читала о метке в редкой исторической книге, которую подарил мне Эндрю. И то там было просто упоминание, без лишних подробностей.
Тем не менее, каким-то образом я знаю всё это наверняка.
Два столетия назад.
Двести лет.
Как такое возможно?..
Сейчас никто никому не ставит клеймо. Конечно, нельзя исключать и такого варианта: Мэтт, хорошо зная историю, каким-то образом добился, чтобы кто-то так искусно вырезал ему на теле этот знак. Хотя он всегда выжигался мучительно — иначе на теле следы не оставишь. Такие практики были раньше и только в качестве наказания.
Но, допустим, Мэтт таким образом хотел выразить протест против господ во власти. Чтобы мало кто понял, лишь для собственного удовлетворения. Видимость борьбы.
Морщусь. Конечно, я недостаточно хорошо знаю непредсказуемого Мэтта, но уверена — такие бессмысленные методы не для него. Слишком мелочно. Да и государство скорее процветает, бороться с ним сейчас — удел не пристроенных в жизни людей, неудовлетворённых прежде всего собой. Это тоже не про Мэтта.
И дело даже не в этом…
Интуитивно я чувствую: ему вырезали эту метку именно двести лет назад, когда хотели казнить за преступление против короны.
По коже пробегает холодок. Это жуткое осознание так внезапно и прочно утверждается в голове, что становится страшно.
Люди столько не живут. Тем более, оставаясь во внешности скорее тридцатилетнего мужчины.
Что за чертовщина?!
Но вопреки доводам разума, я твёрдо чувствую, даже знаю — самая пугающая версия появления клейма правдива.
Теперь мне страшно смотреть на Мэтта. Я и не слышу его. Задыхаясь, смотрю в никуда и ничего перед собой не вижу.
Скорее чувствую, что адвокат заканчивает речь. И предоставляет слово своему экспертному помощнику.
 
Я машинально смотрю в его сторону. И сердце пропускает удар.
Помощник будто вышел из портретов аристократов позапрошлого века. Если Мэтт внешне ещё и похож на современного, то его друг олицетворяет собой позабытые времена.
При этом выглядит молодо.
Смотрю по сторонам — судя по всему, никто ничего не замечает.
Тогда я снова растерянно смотрю на помощника. Может, это со мной что-то не так?
Нафантазировала неизвестно что.
Но мимолётные сомнения отпадают, стоит мне посмотреть в глаза этому эксперту. Его взгляд… Слишком глубокий, воздействующий, нереальный. Он не может принадлежать обычному человеку.
Помощник быстро отводит от меня взгляд — мы встречаемся глазами буквально на секунды. Но напряжение с трудом покидает меня.
Нет, со мной всё в порядке. Это — не иллюзия и не надуманные страхи. Просто я уже видела и знала больше, чем остальные. К несчастью. Потому и замечаю то, на что остальные не обращают внимания.
Эта мысль снова напоминает мне о клейме на предплечье Мэтта. Лишнее доказательство, что мои догадки не так абсурдны, как хотелось бы себе внушить.
Итак, оба: адвокат и его помощник живут больше двухсот лет, при этом оставаясь внешне молодыми.
Они — не люди. Это уж точно.
Нет смысла убеждать себя в обратном. Надо просто принять эту мысль.
Вдруг успокоившись, я с настораживающим меня саму хладнокровием начинаю перебирать в уме варианты, каким именно чудовищем из страшилок может быть Мэтт.
Большинство вариантов отпадают за счёт человеческой внешности. Что остаётся? Вампир, демон, оборотень, колдун…
Демон? Это объясняет бессмертие и силу, с которой он свернул шею тому мужчине в переулке ночью. Но демонами рождаются, а не становятся. А будь Мэтт всегда всесилен, вряд ли позволил бы властям клеймить себя.
Но даже если предположить, что он разрешил это сделать с какими-то одному ему известными целями… Всё равно маловероятно. Везде говорится, что демоны ставят себя выше людей, они презрительны ко всему человеческому. Так долго и убедительно играть одного из ненавистных ему созданий демон бы не смог. Да и зачем? Если бы в этом был какой-то глобальный замысел, предпосылки к его осуществлению уже появились бы. Демоны романтизируют и восславляют зло, а Мэтт защищает хороших. Выступает за справедливость.
Оборотень тоже отпадает — те не живут вечность. Единственное совпадение — человеческий внешний вид.
Колдун? Это не объясняет, почему Мэтт свернул шею с нереальной силой, а не воспользовался какой-либо магией. Да и живут ли колдуны вечность? Возможно, с помощью магии — да.
Но Мэтт иногда вёл себя так, что ему не требовалось никаких заклинаний. Например, как он быстро и внезапно появился у меня за спиной возле своего дома, когда я хотела уйти?
Откуда в нём мощная сила? И как Мэтт при всём этом позволил клеймить себя?
Вряд ли ему это было нужно. Зачем?..
Значит, тогда он был человеком. Но ведь и колдунами не становятся.
Остаётся вампир. Казалось бы, всё совпадает: сила, скорость, внешность, бессмертие, отсутствие голода тогда, когда мы с Эндрю изнывали от желания перекусить… К тому же, это не исключает, что у Мэтта была и человеческая жизнь — по всем легендам, вампиром мог стать любой.
Но адвокат свободно разгуливает под солнцем. И убив того мужчину, не вкусил его крови — просто свернул шею.
Да кто же он, в конце концов?!
По всему выходит, что Мэтт — нечто такое, о чём я и понятия не имею. И это пугает намного сильнее, чем если бы он оказался вампиром, оборотнем, демоном или колдуном.
С другой стороны, в своих предположениях я опираюсь лишь на легенды — а вдруг те ошибаются?
Я не успеваю утешиться этой мыслью. В мыслях неожиданно и резко возникает до того яркая картинка, словно это происходит здесь и сейчас. Не фантазия — реальность. Я оказываюсь там.
— Эдвард, пожалуйста, — непривычно страдальчески проговаривает Мэтт, обращаясь к «эксперту». — Ты ведь смог наколдовать себе бессмертие, неужели не сможешь вернуть её к жизни?