Жизнь и деяния графа Александра Читтано. Книга 4. (СИ)
Матросы моментально загорелись азартом преследования. Убегающее на четырех копытах свежее мясо (когда на судне и пованивающая солонина-то отпускалась половинной порцией) манило их, как стаю волков. Никакой рассудительности: так бы и сунулись в холмы, заросшие колючим кустарником! Совсем забыли, что европейское оружие в подобном ландщафте обесценивается. Преимущество на стороне того, кто лучше знает местность, а это отнюдь не мы.
Посему, сочтя предпочтительным (а, пожалуй, и единственно возможным) мирный путь, я решительно пресек голодные порывы двуногих хищников и повелел вернуться на корабльь, в порядке извинения за причиненное туземцам беспокойство повязав на ограду кусок парусины аршина в три, да пару ниток коралловых бус, которые на "Савватии" изготовляли все подряд в свободное от вахты время. Благо, материал для них лежал в трюме тоннами.
Разумная политика вскорости принесла плоды. На другой же день востроглазый Харька углядел на берегу полуголую смуглую фигуру, при всей видимой дикости вооруженную мушкетом. Очень хорошо: стало быть, торговля с иноземцами жителям не в новинку. Отправиться ли самому на переговоры, или послать кого помельче? Туземным вождям негоцировать с графом и полным генералом не по чину; однако, осрамившись с захватом "Савватия" голландцами, я должен вновь и вновь убеждать людей в моем праве их вести за собою. Да и подружиться с дикарями нужда великая: скоро совсем оголодаем! Подумавши, принял соломоново решение: назначил послом известного торговой хитростью парусного мастера Фому Зайцева, одолжил ему треуголку и камзол, а сам, одевшись попроще, сел рулевым. Присутствуя инкогнито, достоинства не роняешь, а вмешаться можешь всегда.
Берег встретил настороженной тишиною и неизбывным ощущением чужого взгляда, следящего каждый шаг пришельцев. С показной беспечностью расположившись у шлюпки (а на самом деле готовые в секунду схватиться за снаряженные к стрельбе штуцера), матросы смиренно ждали. Фома, ставши на открытом месте примерно в сотне сажен, размахивал пустыми руками и выкрикивал приветствия на всех знакомых языках: раз европейцы плавают в этих водах более двухсот лет, почему бы прибрежным жителям не научиться хоть дюжине самых употребительных слов? Старания мастера оказались не втуне. Раздвинув ветки, выбралась на свет Божий чудная фигура в набедренной повязке, драной жилетке с медными пуговицами и дырявой матросской шляпе, украшенной великолепными страусиными перьями. Персона сия бесстрашно последовала за нашим товарищем к лодке, приподняла нелепый головной убор и произнесла: "Хуедах!" (что значит "добрый день" по-голландски). Грызя отменно крепкими зубами твердый, как наждак, морской сухарь (больше попотчевать было нечем), туземец заговорил: со зверским акцентом, но вполне понятно. Он объвил, что рад встретить таких же белых людей, как он сам (цвет его кожи был, скорее, оливковым), что он хозяин всей здешней земли, а зовут его Яков! Из дальнейшей беседы выяснилось, что перед нами бастард, рожденный местной дикаркой от голландского матроса. Юные годы он провел в услужении в Капштадте, потом вернулся в материнское племя и сделался вождем - вероятно, благодаря украденному в городе огнестрельному оружию. Когда взаимное доверие утвердилось, по знаку "хозяина Африки" вылезли из кустов еще трое или четверо дикарей с ружьями и присоединились к скромной трапезе. Посиделки кончились приглашением в гости, в ту самую деревню, возле которой мы уже побывали днем раньше.
"Morgen", ответил я, отбирая у Зайцева нить разговора. "Завтра утром". Теперь было понятно, что именно захотят получить от нас туземцы. Порох, свинец, возможно - новые ружья: сии товары для них имеют прямо-таки жизненную важность; главное теперь - не позволить им догадаться, что сами мы настолько же сильно нуждаемся в свежем провианте. Для отвода глаз, я завел беседу о покупке слоновой кости и страусиных перьев, в обмен на бусы и кораллы в кусках. О порохе первым должен заговорить покупатель: сие поднимет конечную цену в несколько раз.
Опущу подробности торга, щадя твое терпение, любезный читатель. Скажу лишь, что через несколько дней на берегу стоял дым коромыслом: коптилось мясо срау двух дюжин быков, и местное зерно, похожее на просо, десятками мешков грузили в трюм "Савватия". Матросы, отъевшиеся на свежатине, так раздухарились, что за нитку кораллов валяли по кустам местных баб, коих поначалу, при всем мужском голоде, за предмет любострастия признавать не желали: уж больно они здесь страшны. Вождь благосклонно взирал на породнение народов, особенно же - на приращение богатства подданных, с нашими со всеми дружил и отзывался на "Яшку". Помимо ружей и припасов к ним, в его собственность перешли две бронзовых корабельных пушки: хошь врагов устрашай небывалым у африканцев оружием, хошь - на украшения перелей. Власть предводителя (весьма далекая от самодержавства) сильно окрепла. Вообще, в нравах народа здешнего что русский, что итальянец с легкостью найдут нечто свое, родное. Рассуждают туземцы так: если, допустим, жрать нечего - значит, вождь не годен. Надо принести его в жертву, боги умилостивятся и пошлют еду. Что для сытости и благополучия не мешало бы хоть немного поработать - этим детям природы в головы не приходит.
Недели через полторы, подарив на прощанье довольному Яшке мой старый камзол с золотым шитьем и матросские парусиновые штаны, мы расстались с нежданно гостеприимным африканским берегом и взяли курс домой, то бишь в Европу. Черт ее знает, дом она или чужбина, но в сравнении с Африкой как-то подомашнее будет. Одно время, тревога меня одолевала: как мужики воспримут расставание с отечеством. Ничего, спокойно пережили! У русского крестьянина поле зрения ограничено обществом его соседей, которое так и именуется: "мир", - как будто за околицей вселенная обрывается в бездну; матросу сельский мир заменяет корабельная команда. К тому ж я никого не держал: которые сильно были привязаны к родимому очагу, беспрепятственно уплыли в Петербург или Архангельск. Со мною остались большей частью или бессемейные бобыли, или молодые ребята, еще ни в какую почву крепких корней не пустившие. Чем для них Вилбуровка хуже Тайболы? Разве что девок русских нет: начнут жениться на местных, и не далее как в следующем поколении горсточка русских растворится среди англичан и валлийцев. Впрочем, это будет уже без меня.
Обратный путь до Капо Верде был утомителен. Хоть судно и подконопатили маленько, работа на помпах отнимала все силы. К тому же, в команде началась цинга, доселе моих людей почти не трогавшая. И так наличным составом едва справлялись, а когда добрую треть матросов поразила мерзкая немочь, совсем туго стало. Обычные меры против заразительных болезней лишь создавали дополнительные трудности, ничуть не препятствуя распространению недуга. В гавань Рибейра-Гранде приползли едва живые. Отправился, первым делом, к коррехидору - но узнал, что за время моего отсутствия де Оливейру сменил другой чиновник, Франциско Корреа. Впрочем, сей незнакомец отнесся к нищенствующему имперскому графу вполне благосклонно и содействовал в получении кредита под залог партии слоновой кости (шесть дюжин бивней я все-таки вывез из Африки). На мое желание прикупить (а лучше одолжить на время) сколько-нибудь рабов, в помощь команде, глава колонии посоветовал отправиться на остров Брава, где положение совсем иное, нежели на Сантьягу. В силу гористого рельефа, там нехватка земли и переизбыток рук. Никто не станет мешать вольному найму.
Пребывание на твердой земле обещало постепенно уврачевать наши недуги, но времени, чтоб дожидаться полного выздоровления больных, не было: французская газета двухмесячной давности, случившаяся у коррехидора, извещала о смерти Августа Второго. Сие давно ожидаемое событие грозило чредой военных бурь не одной только Польше, но и всей Европе. Так что, посетив Браву, завербовав около десятка молодых мулатов и оставив на попечение жителей троих матросов, кои не пережили бы морское путешествие, я положился на милость Фортуны - и велел Тихону проложить курс на Бристольский залив.