Истории медсестры. Смелость заботиться

Мои дети вне себя от возбуждения. Однажды они сказали, что лагерь – лучшее место в мире. Конечно, как бы я ни старалась подражать маминому стилю воспитания, я не она. И я не могу представить себе ничего хуже такого отдыха. Но выражение детских лиц говорит само за себя, и впервые за много месяцев я улыбаюсь.
В лагере все еще хуже, чем я себе представляла. В буфете кашляют люди, они наваливают на тарелки столько еды, что булочки, сосиски для хот-догов и куриные ножки падают прямо на землю, и их пинают. Еда катится, оставляя за собой блестящий жирный след. Детям, правда, нравится. Когда я говорю им, чтобы они брали все, что хотят, они подозрительно смотрят на меня, будто это уловка.
Вечером тут устраивают худшее развлекательное мероприятие, которое мне когда-либо приходилось видеть. Человек в костюме медведя ходит и обнимает взрослых и детей. Я не хочу, чтобы меня обнимали. Но дети это любят. Для них это рай. Они счастливы. Я сижу тихо, чувствуя подавленность и усталость, наблюдая за ними и пытаясь найти радость в их улыбках. Вечернее шоу заканчивается тем, что дети на сцене пытаются выиграть приз. Взрослые, все парами, сидят в баре и, кажется, хорошо проводят время, смеются и пьют. Мне невыносимо их слушать. Я думаю сходить за берушами в фургон, но решаю выстоять и заказываю ведерко Пино Гриджио за пустой стол. Бармен смеется, думая, что я шучу, но затем видит мое хмурое лицо и наливает самый большой бокал вина, который я когда-либо видела. Моя дочь перед сценой в окружении новых друзей, ее лицо разрисовано всеми цветами радуги. А сын на сцене пытается выиграть приз. Гигантский медведь стоит рядом с ним. У Барни – медведя – есть микрофон. Он спрашивает детей по очереди случайные вещи, например, любят ли они мороженое. Затем он спрашивает моего сына:
– С кем ты здесь? С мамой и папой?
И мой сын, сияющий от гордости, с трясущимися от волнения руками от перспективы выиграть переводную татуировку, указывает на меня. Медведь протягивает ему микрофон:
– Я с мамой, – говорит он шепелявя. – Без папы. Потому что они разводятся.
И луч прожектора падает на меня как раз в тот момент, когда я делаю большой глоток вина.
  
Драгоценные шрамы
 
Роуз 87 лет, она страдает слабоумием и почечной недостаточностью (которую мы теперь называем «острым повреждением почек»), отчего еще больше запуталась и потеряла ориентацию. В конце концов, она почти впадает в кататонию.
Я живу у бабушки и работаю в местной больнице фельдшером, одновременно обучаясь на медсестру: я делаю это не только из-за денег, но и из-за опыта. Фельдшеры, которых иногда называют помощниками медсестер, – это важные медицинские работники, которые помогают с уходом, записывают наблюдения и оказывают эмоциональную поддержку. В их обязанности входит и многое другое. Это напряженный день, и в моем списке дел мытье и переодевание пациентов. Роуз в этом списке на первом месте.
Я задергиваю занавеску и ставлю тазик с теплой мыльной водой на ее тумбочку.
– Я Кристи, фельдшер, – говорю ей. – Я помогу вам одеться, Роуз. Все хорошо?
Она хмуро смотрит на меня. Ее лицо изрезано глубокими морщинами, а на подбородке растут седые волосы. Проницательные голубые глаза Роуз смотрят почти сквозь меня, и мне интересно, понимает ли она, что я говорю. Я помогаю ей подняться с кровати и сесть в кресло, начинаю менять простыни, вытираю матрац, а потом кладу на него новые простыни и заправляю их по углам. Меня учили аккуратно заправлять кровать по-больничному, чтобы простыня не взъерошилась, ведь складки могут стать причиной образования пролежней. Несмотря на то, что мне показывали это сотни раз, я все еще борюсь с простынями. Мои навыки не выдерживают никакой критики.
Роуз наблюдает за мной, ее лоб все больше и больше хмурится. Она резко встает.
– Разве вас, молодых медсестер, ничему не учат? – говорит она и одним быстрым движением заправляет кровать так аккуратно, как мне никогда не светит.
Я чувствую, что у меня упала нижняя челюсть. Как будто Роуз вдруг ожила, проснулась. Она была в своего рода коме, а затем пришла в сознание. Оказывается, она работала медсестрой.
 
– Бывших медсестер не бывает, – говорит мне Мэгги.
Это женщина с квадратными плечами и гигантскими икроножными мышцами, которая курит, несмотря на то, что беременна и уже на большом сроке. Времена меняются. Больничная курилка, где бывает и персонал, и пациенты, напоминает мне ночной джаз-клуб, с желтым дымом вместо воздуха и горчичного цвета стенами, с которых ножом можно соскоблить слой смолы.
– Поэтому мы позволили ей побыть медсестрой.
Я не совсем поняла, что она имеет в виду, но позже вижу, как Роуз сворачивает бинты на посту медсестер. Бинты в пачках уже свернуты, так что мне остается предположить, что Мэгги достала бинты из целлофановой упаковки, развернула их и положила на поднос, а затем попросила Роуз о помощи. Какова бы ни была ее логика, я сразу вижу, что это работает. Роуз бодрствует и взаимодействует с другими людьми. Она убеждена, что учит меня, и поэтому, когда мне пора измерить ей давление, я позволяю ей исправить мои «ошибки».
– Глупая девчонка, – говорит она, когда я нарочно помещаю стетоскоп не в то место. – Честно говоря, тебе еще многое нужно узнать об уходе за больными.
Она не ошиблась. Но я учусь у лучших медсестер. Как всегда.
Сегодня я приехала в Котсуолдс, в дом престарелых, и разговариваю с командой медсестер, которые занимаются уходом за его обитателями. Коллеги показывают мне медпункт, который они превратили в почтовое отделение, чтобы поощрять жителей с деменцией «отправлять письма и общаться с миром». Ванные комнаты оформлены в пляжной тематике, и я узнаю, что это сделано для одной пациентки.
– Она думала, что мы нападаем на нее всякий раз, когда пытались помочь ей помыться. Представьте, какой для нее это был стресс. Итак, теперь мытье у нас называется «днем на пляже», и ей это нравится, она говорит, что любит «плавать в море».
Эти медсестры – новаторы, они вносят огромный вклад в помощь людям своей творческой энергией и идеями. Как и сестринское дело в больницах, уход в домах престарелых носит скоординированный и профилактический характер. Он направлен на максимальное повышение качества жизни, а не на излечение или на продление существования.
– Я прихожу на работу, – говорит мне одна медсестра в доме престарелых, – чтобы изменить жизнь всей семьи пациента. Или чтобы побыть с людьми, когда они умрут. Однажды нам предложили выносить наших жильцов через черный ход после их смерти. Но вместо этого мы все проходим через парадную дверь, формируем почетный караул – как жильцы, так и персонал. Всем нам полезно знать, что в приоритете должно быть уважение.
Роуз не живет в доме престарелых. И она не выглядит как пациентка при смерти. Я с удивлением узнала, что она живет дома, без медсестер или опекунов. Когда Мэгги говорит мне, что о Роуз заботится ее мать, я предполагаю, что она шутит. Но это не так. Флоренс приходит навестить Роуз в середине дня, неся на подносе английские хот-доги, которые она приготовила «для медсестер». Оказывается, она тоже была медсестрой. Сейчас ей 104 года, она постоянно ухаживает за дочерью, и, если не считать почечной недостаточности Роуз, они, по-видимому, справляются самостоятельно.
У меня так много вопросов. Я хочу спросить, как они это делают? Как Флоренс остается в хорошей форме в свои 104 года? Я даже не могу себе представить, какой была их работа до формирования Национальной службы здравоохранения, в годы войны. Но я слишком ошеломлена, чтобы расспросить их. Все, что я могу – это наблюдать, как они быстро обнимают друг друга, прежде чем Флоренс начинает помогать Роуз сворачивать бинты и раскладывать шприцы по разным лоткам, в зависимости от размера. Я смотрю в их одинаковые проницательные голубые глаза и представляю все, что они видели. Мэгги говорит, что они остались одни с тех пор, как дифтерия убила мужа Флоренс. Он умер, как и многие другие, до того, как вакцины стали широко доступны. До возникновения Службы. Во времена, которые им пришлось пережить.