Близости (СИ)

Председатель сурово сверкнула на него стеклами очков. «Позвольте напомнить вам, что существуют определенные правила поведения для посетителей Суда. Несоблюдение этих правил ведет к немедленному удалению нарушителей из зала с последующим запретом посещать заседания». Бывший президент таращился на председателя не мигая. Выдержав паузу, она продолжила, на сей раз обратившись к свидетелю: «Что касается вас, сэр. Прошу вас ограничиться ответами на вопросы обвинения. Мы выбиваемся из графика». Свидетель кивнул, обвинение начало задавать вопросы, и энергия словно утекла из зала суда.
В следующие полтора часа обвинение допрашивало свидетеля о разных вещах, одновременно и заковыристых, и формальных до крайности, в итоге и свидетель, и обвинение, похоже, пришли в состояние раздражения и измотанности. Несколько раз вмешивались судьи, в основном призывая свидетеля и обвинение не отвлекаться от сути в вопросах и ответах, председатель не просто так говорила об отставании от графика. Во второй части заседания начала переводить я. Нервничала сильнее обычного, не столько потому, что это очень важный процесс и ошибка в переводе может иметь далеко идущие последствия, сколько потому, что я боялась: а вдруг Кеес узнает мой голос? Впрочем, как он узнает, мы с ним видели друг друга всего ничего, успокаивала я себя, и едва словом перемолвились.
И тем не менее, когда я подалась вперед и заговорила в микрофон, голос у меня заметно задрожал, некоторые судьи даже удивленно вскинули головы. Рядом напряглась Амина. Но я довольно быстро совладала с собой — ко всеобщему облегчению, к Амининому — точно, она дотянулась до меня и дружески сжала мою руку. Кеес на звук моего голоса никак не отреагировал, даже на его дрожание. Тем не менее я выдохнула, когда заседание закончилось и председатель встала.
Почти сразу по залу растеклось движение. Внимание, до последнего момента сосредоточенное на свидетеле и стороне обвинения, распылилось на атомы, рассыпалось по всему помещению. На присутствие троих судей уже не особо обращали внимание: кто-то, нагнувшись, сгребал со стола бумаги, кто-то беседовал, склонившись друг к другу. Бывший президент по-прежнему стоял с краю, рядом с охранником, он как будто ждал, что кто-нибудь подойдет к нему, поговорит с ним. Я разыскала глазами Кееса, но тот, к моему удивлению, вместе с коллегами решительно шагал к выходу.
Я снова перевела взгляд на бывшего президента. Он с совершенно потерянным видом следил, как его адвокат исчезает в дверях. Потом он обратился к галерее для зрителей — она стремительно пустела. Лицо у бывшего президента окаменело. Охранник наклонился к обвиняемому, и тот кивнул. Его плечи поникли, он вдруг показался мне постаревшим, и я внезапно осознала, до чего тяжело ему все далось: это появление перед Судом, эти расправленные плечи, этот президентский вид, это торжественное предъявление харизмы, которая вроде бы все еще при нем, а ведь, вопреки распространенному мнению, с харизмой не рождаются, ее нужно постоянно подпитывать. Спектакль, разыгранный бывшим президентом, — а иначе как спектаклем это не назовешь — опустошил его, и теперь он плелся к выходу с низко опущенной головой.
Амина обернулась ко мне. Ты молодец, сказала она. И тепло мне улыбнулась. Я в буфет, хочу чаю выпить. Вставая на ноги, она схватилась за поясницу и скривилась. Я спросила, все ли хорошо, и предложила: давай вместе сходим, мне бы надо кофе. Не так уж сложно было, продолжала она, пока мы спускались вниз, даже со всем этим балаганом на галерее. Тут всегда что-то такое творится. В вестибюле толпились группы школьников и посетителей, пока мы проталкивались сквозь них, я сообщила Амине, что встречалась с новым адвокатом. Она повернулась ко мне, озадаченная. Где встречалась? Здесь? Мы заняли очередь в буфете, и я сказала: нет. На вечеринке, случайно. А, ну да, ответила она. Правда, по виду не скажешь, что вы из одной тусовки. Я спросила: и как, с этим будут проблемы? Амина помолчала и сказала: да нет, вряд ли. Но ты поосторожнее. Говорят, в своем деле он просто огонь. Тут подошла наша очередь, и она сказала: я вон то буду. А ты?
   
9
 
Спустя несколько дней меня пригласили на встречу со стороной защиты. Была пятница, один из тех дней, когда Суд не заседал. Я сидела в офисе с Аминой, и тут влетела помощница Беттины с чрезвычайно озабоченным лицом, я поинтересовалась, не стряслось ли чего. Да нет, ничего особенного, ответила она, не беспокойтесь. Просто защите нужен переводчик, и они запросили именно вас. Я опешила. Как это, спросила я, почему именно меня? Помощница покачала головой: ничего не знаю, Беттина велела передать запрос, и все. И когда? — спросила я. Прямо сейчас, сказала она, вам надо ехать немедленно.
Я собралась, надела пальто. Прошла неделя с тех пор, как улетел Адриан, целую неделю я жила в квартире одна. Каждый вечер я возвращалась в его дом, поднималась на третий этаж, просовывала в скважину ключ, отпирала дверь. И каждый раз, когда я входила и вешала пальто, я испытывала толчок радости, такой ощутимый, что мне делалось страшновато. К себе в квартиру я съездила только раз — привезла к Адриану сумку с одеждой. Я смутно догадывалась, что могу здесь быть счастлива, несмотря на разные нюансы вроде фотографии Габи, все так же стоявшей на полке.
А сам Адриан на следующий день после отъезда отправил мне эсэмэску с вопросом: ты там, в квартире? Все хорошо? Я ответила, что да, я тут и всем довольна. Он мне написал, что это его радует и что в Лиссабоне жарко. Я представила Адриана: вот он сидит в уличном кафе с детьми, с Габи, и телефон у него вибрирует — пришла моя эсэмэска, и он незаметно ее читает. Габи лениво поворачивается и интересуется: кто там? Почему-то от таких мыслей мне стало стыдно. Но я по-прежнему ждала его сообщений, эсэмэсок и писем, где он описывал какое-то событие или говорил что-нибудь насчет теплоты своих чувств. Адриановы короткие послания привязывали меня к его квартире, хотя, если честно, я никак не могла взять в толк: почему он не возьмет телефон и не наберет меня?
И по поводу возвращения — ни словечка. «Это всего на неделю, ну или чуть подольше». Неделя уже прошла. Я вышла из Суда, под дождем прошагала к ближайшей остановке и на автобусе доехала до следственного изолятора, там я сдала сумку охраннику, и меня повели в помещение для переговоров. Вслед за своей сопровождающей я поднялась на один лестничный марш, потом прошла по коридору, она остановилась у железной двери и кивнула охраннику, сидевшему там на посту. Он встал и постучал. Войдите, почти сразу откликнулись изнутри, охранник открыл дверь и жестом пригласил меня в переговорную.
Там я застала сцену, достойную ренессансного полотна. Несколько мужчин сидели за столом, заваленным бумагами, сбоку стоял бывший президент. Когда я возникла в дверном проеме, он прицельно уставился на меня. По-моему, все адвокаты были в сборе или, по крайней мере, почти все, включая Кееса, который скользнул по мне глазами, когда я вошла, но на его лице ничего не отразилось, ни тени узнавания. В углу торчала камера наблюдения, блестящее око фиксировало все. Дверь позади меня захлопнулась.
Последовала долгая пауза, и я успела засомневаться, не по ошибке ли меня пригласили: совершенно очевидно, что в этой комнате я никому особенно не нужна, обсуждение уже в разгаре, совещание идет полным ходом, — но тут бывший президент заговорил. Спасибо, что приехали, сказал он мне по-французски. Я заметила, что один из сидевших мужчин поднял взгляд на Кееса, который стоял на другом конце комнаты, напротив президента. Кто-то из адвокатов, кашлянув, предложил мне присаживаться. Он налил мне стакан воды, и, потянувшись за ним, я вдруг поняла, что краснею. Я отпила глоток. Поставила стакан и заметила, что Кеес смотрит на меня. Выражение его лица оставалось нейтральным, и я быстро отвернулась.
Бывший президент медленно приблизился и сел рядом со мной. Он был в рубашке-поло, темно-бордовый свитер накинул на плечи, повязав рукава вокруг шеи, точно он в загородном клубе. Заговорщически наклонившись ко мне, бывший президент кивнул на Кееса: его французский — сущий кошмар, куда хуже, чем ему кажется. Я не ответила. Он прочистил горло и сказал уже громко, обращаясь ко всем: продолжаем. Заговорил один из адвокатов. Дикция у его была превосходная, и говорил он не слишком быстро, в этом смысле переводить было несложно. «Важно иметь в виду, что наш процесс длится месяцы, годы. В таком деле, как наше, сам нарратив процесса особенный. И суть не в том, чтобы просто рассказать убедительную историю». Я сидела рядом с бывшим президентом, проговаривала фразы ему в ухо, иногда брала ручку и планшет с бумагой. Президент откинулся на спинку стула и не сводил глаз с того адвоката, чьи слова я переводила.