Близости (СИ)

Но чтобы Кеес выступал адвокатом на процессах такого уровня, защищал преступников, которые войдут в историю, чтобы он взял и объявился в этом судебном зале — это уж полный абсурд, Кеесу, по-моему, элементарно мозгов недоставало для таких материй, не говоря уж о собранности — здесь нужно грамотно аргументировать. Нет, я не к тому, что нельзя быть пустышкой и пройдохой и в то же время блистательным юристом или политиком — на свете много мужчин и женщин с солидной общественной репутацией и достойной порицания частной жизнью, — я о том, что мне непонятно, как люди в Суде могут воспринимать его всерьез, это просто невероятно: они ему доверяют, да еще в самых ответственных делах, а ведь он персонаж самой что ни на есть шаткой конструкции.
Однако, наблюдая за происходящим внизу, я сама могла убедиться: Кеес отнюдь не последний в своей команде, он выдает указания, и его слушают внимательно, даже с воодушевлением, все вокруг как будто жадно ловят его слова, его явно не просто уважают — им восхищаются, его боятся. Обвинение на другом конце зала меряет его тревожными взглядами, наверняка всем известно, какой он безжалостный и коварный, и, кстати, надо полагать, поэтому Адриан приветствовал его так сдержанно — из-за его профессиональной лживости.
А странно, подумала я, Адриан даже не упомянул, что квалификация Кееса теоретически предполагает его появление в Суде, хотя, в сущности, понятно: Адриан тогда почти ничего не знал о моей работе и плохо представлял себе ту мою жизнь, где он отсутствовал. А вот Кеесу моя профессиональная рутина была как раз знакома; случись мне тогда на вечеринке обмолвиться, что я работаю в Суде, возможно, у нас бы сложился совершенно иной диалог, Кеес показался бы мне человеком умным и сведущим, глубоко познавшим тот мир, куда я только начинала входить. Тогда, наверное, я была бы более открыта для его предложений, взяла бы у него номер телефона и уехала бы вместе с ним, а не с Адрианом.
Выходит, наши личности чрезвычайно изменчивы, а с ними и все течение нашей жизни — какая неудобная мысль. Я разглядывала Кееса через стекло кабинки, и альтернативная версия событий обозначалась все резче, заполняя пространство между ним и мной. Внезапно Кеес выпрямился и повернулся к боковой двери зала, по его лицу расползся широкий волчий оскал, который я по-мнила по вечеринке. Кеес приветственно распростер руки; изогнув шею, я увидела, что входит бывший президент. Он выглядел хорошо выспавшимся и ухоженным, на нем был темно-синий костюм, похожий на тот с фотографии, из его президентских времен. И где он ухитрился его раздобыть, адвокаты, что ли, расстарались, нашли готовый, или пришлось вызывать портного в следственный изолятор посреди ночи, как недавно вызывали меня. Президент вел себя спокойно, даже устало, он точно чувствовал, как вся энергия Суда потоком устремилась к нему, в черную дыру его персоны.
Кеес так и стоял перед ним, раскрыв объятия, и уже начал понемногу сникать, бывший президент держал его в зависшем состоянии. На лице Кееса мелькнула растерянность, и мне вдруг стало его жалко. Бывший президент кивнул — формально, отстраненно. В ответ Кеес выдал-таки свой фирменный натиск и заключил президента в восторженные объятия, как старого друга. Президент выдержал этот приступ нежности. Кеес, взбодрившись, провел его на место, держа руку на его плече. Он нарочно выпячивал физический контакт, и я подумала, что, помимо его обычного самолюбования, тут есть кое-что еще, расчет на то, чтобы все вокруг увидели: обвиняемый — обычный человек, как и все, он вполне способен жить в гражданском обществе, у него есть друзья и семья, и нам вовсе не нужно прятаться от него.
Он словно говорил: вот я не боюсь. Может, в этом и была вся суть. Кеес, конечно, чудной, но совершенно заурядный человек с предрассудками и домыслами заурядного человека. Однако если Кеес и впрямь ни капли не боялся бывшего президента — с его-то списком преступлений, в которых его сейчас обвиняли, — тогда Кеес в самом деле необычный, он то ли запредельно храбр, то ли подвержен когнитивному диссонансу. Бывший президент между тем кивал и кивал, а Кеес все говорил — прямо какое-то словесное недержание. Что, интересно, он излагает — какие-то технические детали? В действительности неважно, что он говорит, это все пантомима, театр, и Кеес посредством своего маленького шоу легализует обвиняемого в глазах Суда и видеокамер, в глазах всего мира.
 
Вот он, новый адвокат, тихим голосом произнесла Амина. Внизу бывший президент внезапно вскинул руки: мол, хватит уже, довольно. Кеес отступил. Ясно: его отослали. Кеес служил бывшему президенту, как и огромное количество людей, что служили ему прежде. А теперь этот круг сузился до нескольких человек, включая Кееса, сгрудившихся вокруг обвиняемого в судебном зале. Было бы мудро со стороны Кееса сохранять бдительность, из короткого диалога между двумя мужчинами явно следовало: бывшим президентом двигало неукротимое своенравие, оно питало его способность доминировать и смирять. Бывший президент поправил галстук с высокопарным и раздраженным видом. Кеес вернулся за свой стол, спустя мгновение главные двери распахнулись и вошли судьи.
«Встать, суд идет! Заседание Первой палаты прошу считать открытым». Кеес тоже поднялся вместе со всеми, вскинул подбородок, прищурился и как будто выпятил грудь под мантией. Рядом со мной Амина приступила к переводу — руки лежали на столе перед ней, ручка сновала между пальцами. Амина была очень спокойной, почти безмятежной. «Можно сесть». Амина аккуратно сняла ниточку с рукава блузки и перевела слова председателя суда: «Сейчас я предоставляю слово свидетелю».
Дородный мужчина средних лет вошел в зал и направился к трибуне для свидетелей. Он осторожно опустился на стул; лицо вороватое и стыдливое. «Прошу вас встать. Пожалуйста. Да, встаньте, пожалуйста, и сообщите вашу дату рождения и род занятий». Мужчина кое-как поднялся на ноги. Бывший президент опять поправил галстук — это у него, скорее всего, нервное, а вовсе не для устрашения, мне показалось, в его глазах мелькнуло мрачное предчувствие. Или предвкушение. «Благодарю вас. Садитесь, пожалуйста. Да, спасибо. Продолжайте». Амина умолкла. Свидетель наклонился к микрофону и посмотрел на судью.
«Добрый день, мадам». Амина говорила медленно, хорошо артикулируя каждую гласную. Я видела, что она внимательно слушает свидетеля, подстраивается под речевые конструкции. «Благодарю вас за то, что предоставили мне слово. Я отвечу на ваши вопросы со всем старанием, мне хотелось бы оказаться полезным». Амина ускорилась, сейчас она говорила быстро, время от времени переводя дыхание. «Перед тем как мы перейдем к вопросам от обвинения, могу я сказать несколько слов от себя?» Амина наморщила лоб. Председатель напротив нас устало кивнула. «Нет нужды играть весь этот спектакль. Прошло по-чти пять лет с тех пор, как мой коллега и друг был увезен из страны и доставлен сюда на основании абсолютно ложных обвинений. Эти игры в прятки бросают тень на репутацию Суда. У нас это дело называют не иначе как политическим киднеппингом». Он покачал головой. «У нас говорят: почему они не арестуют нынешнего, незаконного президента?»
Зрители на галерее разразились восторженными криками — даже через стекло кабинки их было слышно. Женщина вскинула вверх кулак и хлопнула в ладоши, и вся галерея мигом подхватила ее жест. Внимание прессы переключилось на сторонников бывшего президента — из такой сцены выйдет отличная сенсация. Охранники, стоявшие в проходах, казалось, не в силах были утихомирить шум и гам. А внизу бывший президент, с улыбкой воздев руку, приветствовал свою публику.
«Тише. Прошу вас, тише».
Председатель покачала головой.
«Прошу вас контролировать ваших сторонников».
Бывший президент не сводил пристального взгляда с галереи. С того момента, как он вошел в зал суда, его лицо впервые сделалось открытым, почти беззащитным — ни единого намека на торжество, на ухищрения, на какую-то стратегию. Он явно расчувствовался по поводу долгоиграющей популярности. «Я вынуждена настаивать: успокойте своих сторонников, иначе их удалят из зала суда». Медленно, неохотно бывший президент поднял обе руки в сторону галереи: мол, хватит-хватит, садитесь. Они моментально угомонились, послушно уселись на места и вперились в своего президента. Он кивнул, больше себе, чем им.