Любовь и смерть Катерины

— Шшш, помолчи, — сказала Эрика. — Циники и Фомы Неверные негативной энергией блокируют каналы информации.
Катерина опустилась грудью на стол и вгляделась в свою протянутую руку, повернутую кверху ладонью.
— Видишь ли, это делает твои предсказания еще более сомнительными. Как-то не совпадает с научными методами исследований. Два плюс два всегда равняется четырем, даже если ты занимаешься сложением перед целой толпой неверных, так сказать, Фом. Ладно, расскажи о чем-нибудь другом.
Она взглянула на свою узкую ладошку, испещренную тонкими линиями, бугорками и складочками, и вспомнила ком земли, что несколько недель лежал на подоконнике у открытого окна, пока не застыл в камень и не рассыпался в прах, превратившись в миллион крошечных пылинок. Вот и все, что осталось от человеческой жизни — земля к земле, пыль к пыли, улетела, подхваченная порывом утреннего ветра, и первый же дождь снова вогнал ее в поле. И ничего больше нет, даже следа отцовских пальцев.
— Так, посмотрим… Ага. В твоей жизни появился новый мужчина.
— Об этом мы с тобой толкуем уже два часа!
Эрика взяла ее руку кончиками пальцев, раскрыла ладонь, расправила на столе словно готовый к вскрытию труп в анатомическом театре. Какая все-таки у нее белая кожа, какая мягкая! Папины руки были темные, загорелые до черноты, покрытые рубцами, и ссадинами, и мозолями, твердыми, словно камень. Но как нежно он всегда обнимал ее!
— Что ж, я могу сказать, что ты уже дала ему больше, чем он заслуживает.
Свободной рукой Катерина взяла стоящий на столе бокал красного вина и сделала задумчивый глоток.
— Неужели ты видишь это?
— Да, вижу, у тебя все на руке написано.
— Посмотри другую.
— Нет, при гадании используют только левую руку. Всегда левую.
— Значит, ты правда прочитала это по линиям?
— Да, и линии не лгут.
Катерина осушила бокал.
— Ты же не ждешь от меня комментариев по этому поводу?
— Конечно, жду! Если ты мне ничего не расскажешь, как я могу знать, что ты затеваешь?
— Что я затеваю, касается только меня.
— Что ты говоришь? Я же твоя подруга! Сама подумай: ты исчезаешь в замке Синей Бороды, но что самое удивительное — возвращаешься оттуда живой! Ты просто обязана мне все рассказать, иначе я умру от любопытства.
— О таких вещах не говорят. Это личное. — Катерина улыбалась. Она не обиделась и не хотела обидеть подругу, но голос ее был тверд.
— Личное? Ты что? Я же тебе всегда все рассказываю!
— Бог с тобой, Эрика! Будто тебе есть о чем рассказывать.
— Ну да, я знаю, что живу, как монашка, не в этом дело. Если ты мне не расскажешь…
— Что тогда?
— Если не расскажешь, мне придется… самой все придумать!
— Так в чем же дело? Придумай.
— Не волнуйся, придумаю. С такими пикантными подробностями, что тебе и не снилось!
— Сомневаюсь.
Эрика изобразила на лице смятение и закрыла ладонью рот, как бы подавляя крик ужаса.
— Боже, послушать тебя… Даже слов нет! — Она подождала, но, когда поняла, что Катерина не собирается продолжать, обиженно надула губы. — Так ты что, действительно мне ничего не расскажешь? Подруга называется!
Катерина засмеялась и налила себе еще вина.
А в это время, бесшумно пролетая мимо выкрашенных белой краской заборов, сеньор Вальдес катил в своей роскошной зеленой машине в сторону Загородного клуба любителей игры в поло. И если бы он слышал слова Катерины, то, безусловно, высоко оценил ее умение хранить секреты.
Дело в том, что сеньор Вальдес строил свою карьеру на слухах, сплетнях и устных рекомендациях. Кто помогал ему в этом? Экзальтированные профессора, что в душных университетских аудиториях наперебой расхваливали его книги, хотя сами не понимали толком, о чем ведут речь; студенты, что в дешевых съемных квартирах просиживали ночи напролет, обсуждая его романы и грезя о собственных шедеврах, которые им не суждено создать, ну и, конечно, женщины. Женщины окружали сеньора Вальдеса с детства. Они собиралась парами или группами в гостиных, в дорогих кафе и ресторанах, в будуарах и парках и обсуждали сеньора Вальдеса полушепотом и с таким страстным восхищением, что литературным критикам было до них далеко.
 
— Но только, дорогая, никому ни слова, поклянись!
— Да я скорее умру, чем проболтаюсь!
И с каждым страстным словом, произнесенным шепотком, с каждым секретом, раскрытым подруге около горшка с геранью или на террасе за чашечкой кофе, его репутация крепла и росла, пропорционально количеству женщин, жаждущих его объятий. Он давно стал объектом такого же вожделения, как сумочка известного дизайнера или туфли на особом каблуке, без которых в этом сезоне обойтись просто невозможно. Дамы не смогли бы показаться в обществе с высоко поднятой головой, если бы не провели ночь, две ночи или неделю ночей с сеньором Вальдесом. Конечно, в конце игра предполагала разбитое сердце, и время от времени очередная красотка делилась душевными переживаниями с умирающими от зависти подругами. Все обо всем знали. И он знал, что они знают. Дамы из высшего общества не ведали слова «стыдливость».
Они были вульгарны, как рвущие трупное мясо стервятники.
— Ну что, признайся, со мной тебе было лучше, чем с Летицией? — спрашивала та, что следовала за Летицией.
— О, я знаю, что этого ты не делал с Эстеллой. Она тебе не позволила. Она сама мне сказала, — томно бормотала следующая.
Это циничное бормотание… Они говорили о нем, как о поло-пони, сравнивали с другими самцами, обсуждали размеры, оценивали технические параметры. Конечно, он играл по тем же правилам, выбирая девушку на ночь в тенистом саду дома мадам Оттавио… И надо отдать им должное, эти дамы умели хранить секреты от ревнивых супругов… И тем не менее сеньор Вальдес до смерти устал от вожделеющих баб. Он слишком часто переходил от одной к другой, а может быть, это они передавали его по кругу? Так или иначе, сейчас ему было все равно, что скажут они. И совсем не все равно, что скажет о нем Катерина.
Когда он заворачивал на широкую, покрытую гравием дорожку, что вела к конюшням, Катерина как раз сказала:
— Это личное!
Солнечный луч проник в окно кухни и осветил ее — стоящую у стола с бокалом вина в руке, чуть захмелевшую, несмотря на утро, в окружении увядающих цветов в жестяных ведрах, от которых уже начал подниматься легкий рыбный запах застоявшейся воды.
— Это личное.
Золотой луч пронзил ее волосы, подсветив их изнутри, упал на бархатистую, гладкую щеку, пробежал по плавным изгибам тела, еще не остывшего после любовных игр, спустился вниз к грубым джинсам и детским носкам. В этот момент Катерина напоминала Кухонную Мадонну, в руке — бокал с вином, а в глазах — понимание вечного таинства, которое посчастливится постичь немногим.
Конечно, Катерина была далеко не святой и никогда не притворялась скромницей. Когда сеньор Вальдес потребовал у нее все, она не спорила и с радостью подарила ему все, что могла и умела. Ее здоровое, вскормленное на деревенских просторах тело получало немалое удовольствие от механического процесса любви. Но хотя вначале она испугала сеньора Вальдеса своим: «А вы не хотите заняться сексом?» — Катерина шестым чувством понимала: то, что произошло между ними, — сродни святому таинству.
Священники называют это видимым проявлением невидимой Божией благодати, но Катерина не изъяснялась такими терминами.
— Это личное, — сказала она.
И в этот самый момент сеньор Вальдес, крепко сжав одной рукой руль цвета костяного фарфора, другой рукой осторожно, опасливо, провел по верхней губе.
Напротив дома Катерины, спрятавшись в тени каштанов, под которыми лежали, высунув дрожащие языки, бродячие собаки и, расстелив газеты, спал нищий, обмочившийся во сне (поэтому-то над его рваными штанами роились и жужжали мухи), стояла неприметная синяя машина.
На такую машину не польстился бы и самый скромный вор. Во-первых, ее покрывал толстый слой пыли. Во-вторых, резина от старости побелела и рассохлась так, что по бокам пошла-тонкими трещинами. Диски колес прикрывал декоративный колпак, а пластмассовый руль протерся и стал пористым, как губка. Эта машина представляла собой идеальный инструмент для слежки. Она казалась такой ветхой, что никому и в голову не пришло бы обратить внимание на две толстые антенны, торчавшие из ее крыши. А кто мог подумать, что под ржавым капотом спрятан мощный двигатель, который дважды в неделю перебирали и смазывали в мастерской при Центральном полицейском управлении? На переднем крыле, там, где механику пришлось замазывать дыру от пули, красовалось серое пятно шпатлевки, а на капоте до сих пор видна была вмятина от головы стрелявшего, которого тут же команданте Камилло свалил ударом кулака. Вмятину решили не выправлять.