Поэты 1790–1810-х годов

  
182. ПОХВАЛА СЕЛЬСКОЙ ЖИЗНИ
 
 
Beatus ille qui procul etc.
 
Hor.  [225]
 
 
 
Блажен, кто жизнь свою в свободе провождает,
 
Как первобытный вселенны гражданин,
 
Доставшийся ему удел распространяет
 
И в отческих полях работает один.
 
Его не устрашит труба, войну гласяща,
 
Свирепых воинов во трепет приводяща,
 
Ни разъяренный стихии грозный вид;
 
Корысти он вослед чрез бездны не летит.
 
 
 
Но, лучшею себя забавой услаждая,
 
В саду сухую ветвь пилой отъемлет прочь,
 
Ослабшую крепит, с другой сочетавая,
 
Там тополу спешит любимому помочь;
 
С веселием стада с полей своих встречает,
 
Там круторогую телицу загоняет,
 
Там агницы стрижет сребристое руно,
 
Иль, златом полное, обходит он гумно.
 
 
 
Когда ж, венчанная румяными плодами,
 
К нам осень притечет, обильная в дарах,
 
Как матерь щедрая, ожи́данна сынами,
 
И пиршество для них устроит на полях —
 
Приспела сладкая трудов его награда,
 
Там точит пурпурный он сок из винограда,
 
Там им взращенный плод рука его берет
 
Иль в чашу светлую янтарный цедит мед.
 
 
 
Всё вам, о боги, в дар! вам жертвы обреченны,
 
Властители лесов, стрегущие стада
 
И быта сельского хранители священны,
 
Приносит первого избытки он плода;
 
Ваш храм, украшенный работою простою,
 
На утрие его исполнится хвалою,
 
Церере принесет он юного овна
 
И Вакху на алтарь — обильный ток вина.
 
 
 
Садится ль он дубов развесистых под тенью,
 
На мягкой зелени, кропимой ручейком,
 
Внимает ли его приятному теченью,
 
Согбенный думою или объятый сном, —
 
Летающий зефир в него прохладой дует,
 
На ветви голубок, уединясь, воркует,
 
И сам поет вблизи пернатых царь певцов,
 
Во мраке притаясь чуть веемых листов.
 
 
 
Когда ж печальную и хладную часть года
 
Юпитер от небес на землю низведет,
 
Преследует зверей различного он рода,
 
Со стаей псов, вокруг расставленных тенет,—
 
Вотще тогда бегут и заяц торопливый,
 
Стремящийся сокрыть в излучинах свой след,
 
Щетинистый кабан и серна боязлива,
 
Пригнувшая рога на трепетный хребет!
 
 
 
Как весело домой с добычей возвратиться!
 
Там матерь нежная, любимая жена
 
Перед пылающим горнилом суетится,
 
Малютки милые толпятся вкруг огня;
 
Умеренность, обед приправив с простотою,
 
Стол кроют дедовский с старинною резьбою,
 
И травы, и плоды — садов домашних дар,
 
Мед чистый и вино — посланье щедрых лар!
 
Там летним вечером его встречают взоры,
 
Как весело бегут, тесняся меж собой,
 
Овечки сытые в скрипящие затворы;
 
Склоняся под ярмом дебелою главой,
 
Как медленно идут волы, оставя нивы,
 
И скачут разметав кони златые гривы!
 
Ни скука, ни тщета, ни скорбь, боязни дщерь,
 
Не входят никогда в его простую дверь.
 
 
<1811>
 
  
183. К МОЕМУ РАССУДКУ
  
Сатира третия
 
 
 
Смирись, рассудок мой! к чему такое рвенье?
 
Сатира для людей — худое наставленье.
 
С сим страшным ремеслом ты будь всегда готов
 
Приязни рушить связь, нажить себе врагов;
 
Все скажут о тебе: насмешник сей несчастный
 
Есть язва общества, ум вредный и опасный,
 
Беги его, страшись — для острого словца
 
В сатире уязвит он матерь и отца!
 
И те, которые слывут тебе друзьями
 
И смелыми подчас пленяются стихами,
 
В обиженном лице портрет увидя свой,
 
Смеяся вслух над ним, а тихо над тобой,
 
К толпе твоих врагов тотчас передадутся
 
И дружества с тобой под клятвой отрекутся.
 
Сатира, в коей желчь и злоба лишь видна,
 
Без пользы для других, писателю вредна;
 
Исправишь ли порок насмешкою одною?
 
Стихи ль подействуют над зверскою душою?
 
Напрасно! все труды останутся вотще,
 
Такие чудеса не слыханы еще.
 
Ты будешь обличать Грабилина злодейства,
 
Им разоренные показывать семейства, —
 
Что пользы? Хищник сей покоя и добра
 
Иль друг с вельможами, иль си́лен у двора!
 
Хоть всеми бранными осыпь его словами,
 
Он, откуп новый сняв, сравнен с полубогами!
 
И день и ночь пиры богатые дает,
 
На коих — крокодил! — он кровь и слезы пьет!
 
Ты скажешь: на суде, пред взорами Клеона,
 
Уснула грозная блюстительность закона,
 
Невинный осужден, оправдан плут… а он?
 
Он знатен, он богат, на что ему закон?
 
Суда для сильных нет — он слабым лишь ужасен;
 
Преступник чем знатней, тем боле безопасен.
 
Явишься ль в общество осмеивать порок
 
Иль юности давать спасительный урок,
 
Бранить невежество, пустую знатность рода,—
 
Что ж будет? все тебя в нем примут за урода,
 
Который должного почтенья не хранит
 
И смело знатному о чести говорит!
 
Писателей дурных исправить ты желаешь,—
 
Вот цель премудрая! как будто выставляешь
 
Себя лишь одного для них ты образцом,
 
В сатире, где едва смысл вяжется с стихом.
 
«Пришел, — вскричат они, — давать нам наставленья,
 
Как будто бы писать нельзя уж без ученья!»
 
Начнешь ли Балдуса порочить скучный бред —
 
«Он добрый человек, — услышишь ты в ответ,—
 
Кто право дал тебе бранить его нещадно?
 
Всяк волен здесь писать и складно, и нескладно;
 
Простительно отцу лелеять милых чад;
 
К тому ж ввели ль кого стихи его в разврат,
 
Недолговечные творения поэта,
 
Которые гниют, не знав дневного света?»
 
Вралева упрекнешь — все ахнут: боже мой,
 
Что труд Бессмыслова возносит он хвалой!
 
Чего же хочешь ты? вражды между друзьями,
 
Которые живут взаимными хвалами?
 
Оставь, оставь навек такое ремесло,
 
Пока оно тебе вреда не принесло;
 
Поэма вздорная, нелепо песнопенье
 
Герою и певцу есть вместе посрамленье!
 
Пусть тонет, пусть горит, в незнании от всех, —
 
Сказав о ней, родишь лишь жалость, а не смех;
 
Печатный всякий вздор исчезнет сам собою:
 
Его ли воскресить осмелишься хулою?
 
Театра нашего и слава наших дней:
 
Сумбека, Радамист, Электра и Атрей —
 
Довольно на себя врагов вооружили:
 
Пыль, черви, сырость, мгла войну им объявили!
 
И ты, на сцену вновь явившийся, Эдип,
 
Из нищего — царем безжалостно погиб,
 
Предтечу своего вотще затмить стремился,
 
Слепец афинский жив — а Царь Эдип сокрылся
 
При плеске зрителей высокого райка!
 
Но можно ль сосчитать, упомнить, хоть слегка,
 
Трагедий, драм собор, труд цеха заказного,
 
Которы погреблись в подвалах Глазунова;
 
Пусть, клятвой отягчась расчетных продавцов,
 
Скрывают там себя и стыд своих творцов,—
 
Нет, мало! для твоей обидной им забавы
 
Ты отыскал в пыли валявшийся «Храм славы»,
 
Биона с Мосхом вновь несчастный перевод,
 
И «Федру» Бавия, и кучу разных од,
 
Улику жалкую бессмыслия, безумства;
 
Но мщенье ждет тебя за дерзость и кощунство!
 
Уж Вздоркин для тебя по дням и по ночам
 
Терзает бедный ум для жалких эпиграмм;
 
Уж вновь бессвязное послание готовит,
 
В котором очернит тебя и озлословит,
 
И, в гибельном бреду, бумажный витязь сей
 
С костра возопиет к дружине так своей:
 
«Зачем мы, друг, с тобой на сем костре палящем?
 
Я сроду не писал ни абие, ни аще!
 
Он враг мой, он злодей, в посланиях моих,
 
Жестокий! обличил в бессмысльи каждый стих,
 
А их хвалил и ты, хвалил мой благодетель,
 
Сам, в радостных слезах, я был тому свидетель;
 
О! вечно я ему сей злобы не прощу
 
Иль абие скорей в стихи мои вмещу!..»
 
Так Вздоркин на тебя в посланьи ополчится,
 
Проси его иль нет, уж он не примирится,
 
Тиснению себя безжалостно предаст;
 
Ты шепчешь: «В добрый час! не так-то он горазд»;
 
Согласен в том с тобой; но разве не случалось,
 
Что даже Балдусу нередко удавалось
 
Насмешкою платить насмешникам своим;
 
Не сам ли он тебя под именем чужим
 
Недавно разбранил и с другом поплатился,
 
Чтоб глупость тот его назвать своей решился;
 
В немногих сыщешь ты ума и остроты;
 
Во всех достанет сил для подлой клеветы;
 
И брань ли требует таланта здесь какого,
 
Коль льется нам она с пера и с уст Злослова?
 
Пусть Балдус не страшит, пускай его весь век
 
В кропании стихов уродливых протек,
 
Но Бавий, Мевий, Фирс, поющий доброгласно,
 
Но злобных рифмачей соборище ужасно!
 
Один уж пред тебя с ругательством предстал,
 
Торгаш бессмыслицы и продавец похвал,
 
Который всех морит в горячке стихотворной
 
Журналом, виршами и прозою позорной:
 
Страшись, страшись толпы рассерженных певцов,
 
Уж гром их над тобой обрушиться готов.
 
Неистовый порок обиды не прощает,
 
И гибельный конец злословье ожидает!
 
 
 
Но тише — ты в ответ и в спор со мной идешь:
 
Ты вид злоречию совсем иной даешь;
 
Когда бы, например, в горячности безмерной,
 
Открыл пред светом я тот путь неимоверный,
 
По коему достиг Рубеллий до честей,
 
Стал властвовать людьми, раб низкий всех страстей,
 
Когда бы, гнусную сорвав с него личину,
 
Я подлых дел его открыл хоть половину
 
И, в виде собственном представив на позор,
 
Ужасный произнес над ним бы приговор;
 
Когда бы обличил я страшны злодеянья,
 
Которы, в поздние минуты покаянья,
 
Ханжихин, устрашась и смертных, и богов,
 
Смиренно облачил в монашеский покров;
 
Когда бы, позабыв к прелестным уваженье,
 
Всех тайн Кокеткиной я сделал откровенье
 
Иль жизнь Распутина порочить стал бы вслух,
 
Как в ветхой хижине, храня он бодрый дух
 
И мудрость с ранними обретши сединами,
 
Нас жалкими о ней смешит проповедями, —
 
По праву б ты меня злоре́чивым назвал;
 
Но чтобы над глупцом смеяться я престал?
 
Чтоб, Вадия стихи внимая на мученье,
 
Я мог выказывать в лице своем терпенье;
 
Чтоб, стоя с низостью пред знатным подлецом,
 
Престал бы соглашать я сердце с языком,
 
Иль чтоб в кругу друзей, с людьми иль меж стенами,
 
Бурруна, Бавия назвал бы я певцами;
 
Чтоб, оды Балдуса читая, не зевал,
 
В них каждой бы строки с досады не марал,
 
На жалкий перевод Расина и Вольтера
 
Спокойно бы смотрел и хлопал из партера, —
 
На это нет моей покорности к тебе:
 
Я это повелеть не в силах сам себе.
 
Предавши своему печатный вздор сужденью,
 
Мешаю ль от него купцов обогащенью?
 
Благодаря уму своих покупщиков,
 
Как Крез, от глупых книг разжился Глазунов;
 
И в чем же винен я, когда, за наказанье,
 
Купивши и прочтя Бессмыслова маранье,
 
Скажу, что лучше б он его не издавал, —
 
Тогда его глупцом никто бы не назвал;
 
Полезный сей совет всяк право дать имеет
 
Тому, кто пишет вздор и вздор печатать смеет,—
 
Пусть автор плачущий нанижет пять страниц,
 
Где просит милости, пощады, павши ниц,
 
Не внемлет ничего читатель беспристрастный:
 
Стихи летят в огонь — и гибнет труд несчастный!
 
К тому же в силах ли сатирой я своей
 
Хоть мало обратить на разум рифмачей?
 
Я Балдусу твержу: ты не рожден поэтом;
 
Будь другом, будь отцом, полезен будь советом
 
Иль помощью другим, — лишь кончу мой совет,
 
А Балдус за перо — и вновь полился бред,
 
И мне ж за доброе приязни наставленье
 
Несносные стихи читают на мученье!
 
Я Вздоркину сто раз стыд тяжкий предрекал,
 
Когда он в свет свои посланья издавал,
 
А Вздоркин — что ни день, то басня или ода,
 
А Вздоркин, нового произведя урода,
 
Скропавши два стиха, надулся и кричит:
 
«О радость! о восторг! и я, и я пиит!»
 
Вотще пред Бавием все силы истощаю
 
И к смыслу здравому склонить его желаю;
 
Рифмач неколебим — и с каждою луной
 
Нас новою дарит в журнале чепухой;
 
Советом оскорбясь, себе ж к стыду и сраму,
 
Смешную на меня пускает эпиграмму;
 
И это ль ты во мне злоречием зовешь,
 
За это ли конца ужасного мне ждешь?
 
Не мне ли одолжен тем Балдус многоплодный,
 
Что, может быть, его прочтет потомок поздный?
 
Безвестны имена: Фирс, Мевий и Злослов —
 
Известность обретут ценой моих стихов,
 
И, может быть, с гудком мой Бавий, вместо лиры,
 
По смерти рассмешит читателей сатиры!
 
За это ль на себя их мщенье навлеку,
 
Что я им лишний год прибавлю на веку?
 
Но, муза! замолчим, покорствовать умея,
 
До первого глупца — и первого злодея!
 
 
<1812>