Поэты 1790–1810-х годов

ГЛАВА 4
 
 
Зима настала; снег пушистый
 
Покрыл и холмы, и луга;
 
И пышной Волги берега
 
Освещены луной сребристой.
 
Летит на тройке удалой
 
К нам гость доселе небывалый,
 
Князь Пустельгин, плясун лихой,
 
Охотник псовый, добрый малый,
 
Хотя немного и болтлив.
 
Гусаром будучи, военной
 
Он как-то службы невзлюбив,
 
В Московский перешел архив.
 
Богатый дядя и почтенный
 
Каким-то случаем ему
 
Чин камер-юнкера доставил;
 
В прибавок старичок к тому,
 
Скончавшись, молодцу оставил,
 
Так сказать, pour la bonne bouche [287],
 
В Саратове пять тысяч душ.
 
У предводителя на бале
 
С Наташей князь вальсировал
 
И даже ей на опахале
 
Экспромт какой-то написал,
 
Чувствительный и кудреватый,
 
Из антологии им взятый.
 
Итак, князь Пустельгин у нас:
 
Счастливый для старушки час!
 
Она в сердечном восхищеньи.
 
Федора и весь дом в волненьи:
 
Чем угостить? Что подавать?
 
Вот несут кофе с сухарями,
 
Витушками и кренделями.
 
«Прошу на гуслях поиграть,—
 
Наташе матушка сказала,—
 
Давно я очень не слыхала
 
Любимой песенки моей:
 
„Соловей, мой соловей!“»
 
Наташа милая запела
 
Приятно, просто, как умела;
 
Я, бледный, близ нее стоял
 
И ноты ей перебирал.
 
«Прелестно, sur mon Dieu [288], прелестно! —
 
С ужимкой Пустельгин сказал. —
 
И Булахов, певец чудесный,
 
Хотя в столице и живет,
 
Не лучше этого поет».
 
Потом, ко мне подсев поближе,
 
«Вы были, слышал я, в Париже, —
 
Промолвил он, — скажите нам,
 
Чем боле занимались там?
 
Каков Тальма в игре Ореста?
 
Приятна ли Менвьель-Фодор?
 
Вы всех их знали… Я ж ни с места
 
И нигде не был до сих пор;
 
Но я вояж предпринимаю,
 
И прямо в Рим. От скуки здесь
 
Скачу я по полям, порскаю
 
И в карты проигрался весь!»
 
Мы после вдруг заговорили
 
О новых книгах, о стихах
 
И модный романтизм хвалили.
 
«Хвала германцам! О чертях
 
Они понятие нам дали! —
 
Вскричал наш князь. — И доказали,
 
Что шабаш ведьм и колдунов,
 
Мяуканье и визг котов,
 
Крик филинов и змей шипенье —
 
Прямое сцены украшенье;
 
И что „Британию“, „Магомет“,
 
В котором чертовщины нет,
 
Ни всей прелестной, адской свиты,
 
Несносны, скучны, позабыты!..»
 
 
 
Что вижу я? Товарищ мой,
 
Романтик скромный, небольшой,
 
К вечернему столу явился.
 
«Насилу я освободился,
 
Мой друг Храбров, от скучных дел.
 
Разбойник, атаман Маркел,
 
Во всем перед судом открылся.
 
Пятнадцать лет назад тому
 
Случайно удалось ему
 
Ограбить барина с женою.
 
В коляске, позднею порою,
 
Несчастный ехал из гостей
 
С подругой доброю своей,
 
С дитятей, нянею, слугою.
 
И с грозной шайкою злодей
 
На них напал. Все пали мертвы.
 
Но дочь, младенец двух годов, —
 
Сам бог ей, видно, был покров,—
 
В живых осталась, и сей жертвы
 
Всесильный не хотел принять:
 
Злодеи на нее поднять
 
Рук кровожадных постыдились,
 
Хотя, оставив под кустом,
 
Они с добычей удалились;
 
И утром, ехавши верхом,
 
Священник, говорят, почтенный
 
Нашел ее и, пораженный
 
Младенца ангельской красой,
 
Отвез ее в кров мирный свой…»
 
 
 
«И вот она!» — старушка закричала,
 
Наташа в обморок упала;
 
Я в трепете ее держал
 
И в чувство привести старался.
 
Весь дом на помощь к ней сбежался,
 
А камер-юнкер ускакал,
 
Увидев общее смятенье
 
И хлопоты и огорченье.
 
 
<1828–1829>
 
  
278. К А. С ПУШКИНУ
  
 
 
Поэт-племянник, справедливо
 
Я назван классиком тобой!
 
Всё, что умно, красноречиво,
 
Всё, что написано с душой,
 
Мне нравится, меня пленяет.
 
Твои стихи, поверь, читает
 
С живым восторгом дядя твой.
 
Латоны сына ты любимец,
 
Тебя он вкусом одарил;
 
Очарователь и счастливец,
 
Сердца ты наши полонил
 
Своим талантом превосходным,
 
Все мысли выражать способным.
 
«Руслан», «Кавказский пленник» твой,
 
«Фонтан», «Цыганы» и «Евгений»
 
Прекрасных полны вдохновений!
 
Они всегда передо мной,
 
И не для критики пустой.
 
Я их твержу для наслажденья.
 
Тацита нашего творенья
 
Читает журналист иной,
 
Чтоб славу очернить хулой.
 
Зоил достоин сожаленья;
 
Он позабыл, что не вредна
 
Граниту бурная волна.
 
 
<1829>
 
  
279. К В. А. ЖУКОВСКОМУ («Товарищ-друг! Ты помнишь ли, что я…»)
 
 
 
        Товарищ-друг! Ты помнишь ли, что я
 
                               Еще живу в сем мире?
 
Что были в старину с тобою мы друзья,
 
                              Что я на скромной лире,
 
Бывало, воспевал талант изящный твой?
 
Бывало, часто я, беседуя с тобой,
 
           Читал твои баллады и посланья:
 
Приятные, увы, для сердца вспоминанья!
 
Теперь мне некому души передавать:
 
С тобою, В<яземски>м, со всеми я в разлуке;
 
           Мне суждено томиться, горевать
 
           И дни влачить в страданиях и скуке.
 
Где Б<лудо>в? Где Д<ашко>в? Жизнь долгу посвятив,
 
                             Они заботятся, трудятся;
 
Но и в трудах своих нередко, может статься,
 
Приходит им на мысль, что друг их старый жив.
 
Я жив, чтоб вас любить, чтоб помнить всякий час,
 
                                  Что вас еще имею;
 
Благодаря судьбу, я в чувствах не хладею.
 
Молю, чтоб небеса соединили нас.
 
 
9 января 1830