Чужбина с ангельским ликом (СИ)

— Видишь, Антон, какие мы с тобою родственные души, нам так просто вместе, мы всё рассказываем, ты мне, я тебе. Мне не хватает здесь друзей, — она прижалась к нему плечом. — Как хорошо ты пахнешь, Антон, у тебя родной запах. Но у того запах другой. Бывает ли у фантомов запах, Антон?
Антону опять стало её жалко. Зачем Рудольф так странно забавлялся с этой, если уж честно, нестандартной женщиной-ребёнком, и что за странные отношения с нею практиковал, тормозя её психику гипнозом или внушением, в любом случае это было жестоко по отношению к очевидно влюблённой Нэе.
— Я каждую ночь ждала эти сны. С каждым разом они становились всё сильнее и необходимее мне. Я чувствовала его как живого человека. Так не может быть, но так было. И я знала, что ничем хорошим это не закончится. Не знаю, как теперь мне жить? Как сделать так, чтобы забыть о нём, о настоящем, если он не имеет к моей жизни никакого отношения. Передай ему, чтобы он не смел подходить ко мне! Он мешает мне, если уж и не счастливо, то просто сносно жить. Нет! Не надо ничего ему передавать.
«Да она дурочка»! — с острой жалостью подумал он, — «или они все тут такие»? — На Земле Антон не встречал ни таких женщин, ни таких откровений.
— Почему он коверкает твоё имя? Почему зовет Антуан? А ты морщишься?
— Это одно и то же имя, но разная версия произношения. Меня только мама звала Антуаном, я и по личному удостоверению имею двойное имя — Антуан Жорж Нерваль, а также Антон Георгиевич Соболев. И тот и другой — я один. Так уж вышло. Но я люблю, чтобы меня звали Антон. Антон Георгиевич, — проговорил он в задумчивости, проверяя на слух звучание своего отчества. Когда-нибудь и к нему будут обращаться по отчеству.
— Где живёт твоя мама? На звёздах, как и у Рудольфа?
Антон замер, не зная, что ей отвечать. Что ещё могла знать эта женщина? И от кого? От шефа?
— Нэя, проснись! — сказал он тихо, но твёрдо.
— Я стараюсь, но и ты перестань бормотать непонятно что.
Увлекшись, Антон перешёл на русский язык. И это в присутствии местной жительницы?! Похоже, что у него и у самого реальность куда-то ускользала из-под ног. Нэя прижалась к нему, будто он был её опорой, и она боялась быть утянутой в водоворот своих сновидений уже и наяву.
«Что за хрен с причудой этот шеф»? — разозлился Антон уже окончательно. Но причина раздражения была скрыта где-то ещё. Она была порождением, не находящей выхода, углубляющейся тоски.
«Что за странные сны порождает эта Паралея? Или же это вполне себе заразная местная инфекция, активизируемая двойным притяжением спутников планеты и наличием выбросов звёздного вещества самой Магниус, связанных с разрывом её магнитных и мощных петель, зафиксированных только что на «Ирис»?
Тебе нравятся наши совместные сновидения?
После затяжного перерыва он явился.
— Ирис, — прошептала она, — кажется, так называется земной цветок. Это объясняла мне Гелия когда-то. Возьми меня на «Ирис». Помнишь, обещал мне? — и он вбирал её шёпот в себя, не отвечая ничего.
Балансируя на грани душевного стриптиза, Нэя, конечно, не рассказывала Антону всего, и не могла. После потрясших всё её существо ночей, в ней было и неверие, что любовь была сном. Однако привычная дневная реальность вокруг мешала принять происходящее и нереальное за правду.
Щекоча её лихорадочным горячим дыханием, он сказал, что уже не мог себя сдерживать, поэтому и пришёл. Что уже не нуждается ни в ком, кроме неё, и никакой Антуан не сможет и прикоснуться к ней, потому что она принадлежит ему. Нэя приняла эту фразу как объяснение в любви, хотя и улавливался некий другой подтекст. Он считал её своей, как будто имел непонятные права на саму её душу, словно бы купил её. Но у кого?
— Ты ревнуешь меня к Антону? — спросила она, вдруг догадавшись, не является ли её последнее шушуканье с Антоном причиной того, что он и появился опять? В то утро Антон был как-то особенно ласков с ней, как-то особенно обнимал и утешал, как будто предлагал себя в постоянные уже утешители…
 
— Нет! Я никого не ревную и не ревновал никогда.
— Конечно, — поспешила она согласиться, — Никто не может и рядом встать с тобою на равных.
— Я даже не ожидал, — прошептал он, лаская её, — что твой живой ирис будет так обилен любовной росой. Моя маленькая вдовушка, ты наскучалась основательно.
Слова о «вдовушке» задели.
— Посмотри, как он красив от своей силы, он не знает усталости… — без всякого стеснения ночной пришелец гордился собственной телесной красотой. — Только ты способна так воздействовать на меня и вызывать такое мощное устремление входить в тебя, не истощаясь и после третьего раза… Можешь и понять, какие муки ты мне причиняла, безжалостно играя, как на дрянной балалайке, на таком сложном инструменте, как моя душа, стреноженная любовью к тебе!
Было светло и можно было рассмотреть друг друга почти детально, благодаря прозрачной стене, пропускающей свет от уличного освещения ЦЭССЭИ. Благодаря отсутствию сковывающей прежде одежды.
— Да, — согласилась она, — он прекрасен… — спрашивать о неизвестной «балалайке» не было и смысла. Чужое слово чужого мира могло означать что угодно, как плохое, так и хорошее. Само построение его фраз порой не давало никакого тому объяснения. — Я тосковала и мечтала о тебе, и мои руки, и губы тосковали и мечтали об этих прикосновениях…
Он лёг на спину и положил её на свою грудь, давая ей инициативу, лаская языком твердеющие соски груди. Он не собирался спешить, и это понимание, что впереди у них целая ночь, наполняло её предвосхищением такого длительного блаженства. Казалось, что от груди вниз натянута тончайшая тугая струна, и она одновременно с желанием ощущала себя его матерью, такая тёплая волна острой родной любви накрыла её, будто и не было её долгого одиночества, и послушный нежный человек не имел с тем пугающим и ставшим чужим ничего общего. Она знала, что происходящее не сон, но игра ей нравилась. Пусть будет сон. Во сне можно всё: «Я веду себя как реальная дурочка», — думала она, но это была последняя связная мысль.
Её опять накрыло то, что она не умела в себя вместить, для этого не хватало её души и её тела… И он слизывал слёзы потрясения с её ресниц, щёк.
«Что я натворила»! — к ней вернулась способность мыслить, — «чего я лишила его и себя на девять лет, на лучшие годы своей жизни», — отчего и лились эти слёзы. О такой любви говорила ей бабушка. Её женская сущность проснулась. В кукольном и долго спящем теле родилась женщина, — мужская страсть, потрясая её своей мощью, как шаровая молния сожгла её внутреннюю безмятежность и тишину.
Утром тело болело от слишком уж избыточной и взаимной страсти, а душа была счастлива. И всё равно хотелось продолжения, но рядом никого не было. Она прижималась лицом к подушке, к тому месту, где он был ночью, дышала его ночным присутствием.
Он пришёл и в следующую ночь. Бесшумной чёрной тенью, как древний ниндзя из сказок чужой цивилизации, он как-то проходил через закрытые двери, а может, и стены? Чтобы не терзаться такими вот ожиданиями своего неверного призрака, она заварила на ночь снотворные травы, вывезенные из плантаций Тон-Ата. Сон был крепок, как и бывает у молодых и не познавших ещё материнства женщин, не имеющих пока что чуткого сна. К тому же, реальная труженица, она сильно уставала, не знала ни часа безделья, то снуя по своему кристаллу и налаживая необходимый ритм и лад безостановочной работы своего предприятия, то самоуглублённо делая свою уже, сложно-утончённую, работу для требовательных клиентов. Тут жили отнюдь не стандартные люди, если в своём большинстве. Потому и жён имели себе под стать. Сложно-утончённых тоже.
Он привычно и молниеносно разделся и лёг рядом, не сразу желая её будить своим прикосновением. Долго её рассматривал и гладил только кончиками пальцев, от чего она стонала во сне и прижималась, чувствуя его. И только когда сон покинул её, он увлек её в огненную бездну…
Всё происходило с активной страстностью с её стороны, он не давал ей времени на размышления, вопросы или протесты. Он увлекал как смерч, спутав в ней прошлое с настоящим, сон с бодрствованием, страх с наслаждением, ясность с бредом, и слёзы со счастливым смехом. А когда всё закончилось, он погрузил её в сон, ласково гладя спину вдоль позвоночника и что-то говоря ей на языке, которого она не знала. Она даже успела ощутить то нажатие, мимолётно болезненное, от которого отключилась…