Хор мальчиков

— Я всё ждала, что меня вот-вот отправят как раз туда, я же подала заявление.
Мария замерла:
— Слушай, и в самом деле…
До сих пор Мария считала, что дела соседки идут хотя и неспешно, однако — своим чередом; теперь её впервые поразило очевидное: отчего же муж Ирмы Марк не примчался первым, едва узнав адрес?
— Вас тянут с запада, — продолжал Бецалин, — а отсюда, наверно, подталкивает очаровательная соседка, — так поезжайте, и тогда уже вы сами сумеете потянуть за собой Марию. Она только и ждёт такого… Однако я говорю лишнее. Не мне бы способствовать вам — наоборот, в моих интересах одно: помешать, чем и как только можно, потому что отпускать из города двух таких женщин — это против естества.
— Замужних женщин, — напомнила Ирма.
Мария не возразила, но и гость, способный её поправить, будто бы не услышал и продолжил:
— Глядишь, я бы за одну из вас и посватался.
Голос Ирмы стал недобрым:
— Вам не приходило в голову, что проще — удочерить?
— Тогда, — подхватила Мария, — и с женой не пришлось бы разводиться.
— Ах, жена, жена… Да с чего вы взяли, отчего — разводиться?..
— Да вправду ль вы женаты? — осмелилась она.
— Машенька, родная, ну кто же, кто же спрашивает о таких вещах? И кто же в ответ немедленно раскрывает подноготную? Придёт время…
Позже, по уходе гостя, Марии пришлось объяснить соседке странную ситуацию: Альберт, уехав из России будто бы на пробу, будто бы — оглядеться, прожил здесь в одиночестве несколько месяцев, вовсе не использовав на благо семьи новый опыт, но сейчас пришла пора наконец что-то решить: либо соблазнить оставленную супругу прелестями европейской жизни (она же, видимо, склонялась к переезду поближе к дочери, в Израиль), либо уж вернуться к ней, на обжитое за десятилетия место, где ждали и вовремя расстеленная постель в скромненькой квартирке, и верная пенсия, на которую, правда, было не прожить, и то, что все вокруг говорят на понятном языке. Последний вариант означал полное поражение и необходимость начать остаток жизни даже и не с нуля, а с минуса, первый же — требовал возобновления просроченных бумаг и, значит, многих хлопот; жена могла и не справиться, и Альберту следовало бы взяться за дело самому. Учебный год на курсах кончился, и можно было, особенно не нарушая правил, съездить домой (нет, теперь — не домой, однако же — в Россию) — он и съездил, и вернулся один, туманно объясняя, что жена, зная теперь что к чему, и сама сумеет всё оформить заново; тогда, быть может, ей и место проживания выпадет получше, в западных землях.
 Глава двенадцатая 
 
Фамилия второго мужа Людмилы Родионовны была неблагозвучна, отчего вдова профессора и в новом браке осталась Свешниковой, и её сыновья, в том же союзе рождённые, и они стали Свешниковыми — но не роднёй же Дмитрию Алексеевичу.
Они оба — Константин и Святослав — в детстве и отрочестве жили в квартире его отца, учились в той же школе, что некогда — Дмитрий, и, не затрудняя себя излишними изысканиями, считали его старшим в своей семье; пожалуй, только он сам и старался помнить своё верное место. Людмила Родионовна вдобавок верила ещё и в особую ауру дома, где до сих пор могли витать эманации умов и душ прежних обитателей.
— С Алексея всё и началось, — проронила она, вспоминая теперь с Дмитрием Алексеевичем старые годы — и не объяснив опрометчивого «всё». — А эта квартира… Для детей она — родовой дом. Ты — в роли патриарха…
— Разве ты забыла, что мы договорились о матриархате? — сконфуженно засмеявшись, поторопился перебить он.
— Избави Бог: нет ничего хуже, чем править.
— Положим, кому-то нравится.
— С этими я не знаюсь. Пусть себе живут… Но я начала — о другом. Вопреки здравому смыслу, у меня нет ощущения, что род Свешниковых оборвался.
— Стоп, Люда, стоп! Мы ведь однажды согласились, что тема исчерпана. Вот соберёмся за одним столом (кстати, когда же?), и ты сосчитаешь по головам моих однофамильцев.
Прожив несколько дней у мачехи, Дмитрий Алексеевич ещё не видел никого из этих ненастоящих Свешниковых, зато в дом частенько наведывались незнакомцы, утомлявшие его своей пестротой: не обременённые службой пожилые женщины болтали здесь о косметике и тряпках, заказчики — о деньгах и тех же тряпках, художники, приносившие что-то для показа, — о деньгах, чаще — не полученных; эти будто бы посторонние разговоры в первое время докучали Дмитрию Алексеевичу, но он скоро смекнул, что ни от кого больше не узнает так полно ни о новых фильмах и спектаклях (но не о книгах, нет), ни о политике, в эти дни задевавшей каждого, ни просто о столичных новостях. «Что-то все зачастили, — недоумевала хозяйка дома. — То неделями живой души не увидишь, а то…» В другое время такое замечание насторожило бы, но теперь ничто не могло показаться ему подозрительным — напротив, в стенах, где прошло детство, он чувствовал себя как в надёжном убежище, где никому не придёт в голову его искать.
 
Между тем он лишь перебрался из одного укрытия в другое. И если о первом ещё можно было думать почти отвлечённо или не думать вовсе, то, очутившись во втором, Свешников постепенно стал понимать, что дело, которого пришлось коснуться будто бы из любопытства, может и впрямь принудить его прятаться, меняя приюты. После слов Распопова о том, что коли заставят, то и сам захочешь отдать, Дмитрий Алексеевич почувствовал себя в родном городе совсем чужим, понимая, что при нынешних своих невеликих доходах никуда не денется — отдаст, и чем чаще приходила эта мысль, тем меньше хотелось связываться с деньгами, каких ни он сам, ни Алик никогда не держали в руках.
Прежде Свешников не знал врагов, кроме тех, что набивались в друзья; прочие их сорта пока не обнаруживали себя, а он, не игравший в эти наивные прятки, прожил свой век без открытых ссор, лелея уязвимые места и понимая, что обманчивое равновесие может быть вмиг нарушено необдуманным словом, острым анекдотом или вырвавшейся насмешкой, и тогда уже никто не поленится припомнить ему другие промахи и проступки, начиная с застарелой беспартийности.
Он никогда не рисковал напрямую отказаться от вступления в партию, а только отшучивался («я недостоин») и был в институте единственным заведующим лабораторией, не имевшим в кармане партбилета. Функционеры подъезжали к нему и так и этак, недобро намекая даже на прекращение служебного роста, но как раз этот довод и оказался самым слабым, оттого что он не хотел быть никаким начальником, а только — техническим специалистом, и оставался им, и слыл незаменимым, и ему прощалось многое. Так длилось много лет, и Дмитрий Алексеевич видел, что ещё столько же не продержится, оттого что исчерпал отговорки и весомые аргументы, — и тут от него вдруг отстали. Он и не поверил, и долго ещё ждал нового приступа.
В тот, последний раз он уже сдавался, найдя положение безвыходным, — уже сдался, сказав назойливому партийцу:
— Ладно. Пишу заявление, — и, достав лист бумаги, снял колпачок с авторучки.
Это была особенная ручка, щегольской аксессуар — китайская копия «паркера», которую не так-то просто было сыскать в московских магазинах. Свешников уверял, что только она делает его почерк разборчивым.
— Погоди, у тебя — синяя? Сейчас принесу другую самописку, — остановил его искуситель. — Такие документы пишутся фиолетовыми чернилами.
— Да какая разница? — беспечно махнул рукой Свешников.
Он прикинулся простаком, хотя сразу вспомнил, что фиолетовые будто бы не выцветают со временем, отчего одни только и годятся для бумаг с грифом «Хранить вечно» и, как он заподозрил, — для судебных экспертиз в будущем; такое объяснение не вызвало у него светлых чувств.
 
— Беда в том, — продолжал он, — что писать другими ручками я почти не умею: получаются сущие иероглифы. Фиолетовыми чернилами я писал, знаете, только в начальной школе, когда макал пёрышко номер восемьдесят шесть в чернильницу на парте…
— Так положено.
— Чем синие хуже? Да у меня от других и ручка засоряется. Такой тонкий механизм. И объясните наконец, почему так важен цвет. Ведь главное — содержание и подпись, верно? Нет, как хотите, но я напишу своим пером.