Ты меня поймал (СИ)

— Мне известно, что ты пейзажист, но я за последние года не видел твоих работ.
Я стою сбоку от неё, якобы изучая рисунок на стене, но в реальности лишь поглядываю за её эмоциями. Напрямую с этой девушкой говорить бесполезно. Она любитель партизанского молчания. Тут только хитростью можно подкопаться под крепкий бастион Мотылька.
— Верно. Не видели, так как их нет.
Я молчу. Она расскажет. Обязательно.
— Я не рисую пейзажи со смерти моих родителей, — севшим голосом тихо сознаётся, и её кисть опускается вдоль тела.
Она не смотрит на меня, отвернув голову к большому окну сбоку от нас. Там моё нелюбимое время года — зима пытается сменить осень, а на деле — мокрый снег, грязь и холод.
— Почему не рисуешь? — тихо напоминаю о себе в затянувшейся паузе.
Хочется к ней прикоснуться, но мне запретили, во-первых, а во-вторых, это может спугнуть её желание поделиться сокровенным.
— Не могу. Ничего, кроме чёрной мокрой земли и огромных жёлтых листьев на фоне кладбищенских крестов. Не думаю, что найдутся ценители такого искусства, а если и найдутся, то явно не больше одного.
Я её понимаю. Боль от потери близких убийственна. Она, как червь в красивом яблоке, в начале выедает ходами все внутренности, оставляя лишь после себя пустоты и чувство неполноценности, а потом добирается до сердцевины, превращая ту в непотребство для окружающих.
— Мне было жаль твоего отца и матушку. Я хотел приехать на похороны, но на тот момент дела за границей меня не выпустили.
Она просто кивает. Мы снова молчим, она, любуясь пейзажем, а я её ногами в джинсовых штанах на лямках.
— Я хотела бы извиниться за своё поведение в прошлую пятницу. Мне стыдно за наше с Натали сумасшествие.
— Зачем? Зачем ты пошла с ней? Она тебя заставила?
Лара тяжело вздыхает и поворачивается ко мне. В её взгляде сверху на меня очередной коктейль смятения и беспокойства, а на лице печать вины.
— Нет. Она попросила.
— И? Ты, заведомо зная, согласилась на авантюру? — давлю на неё, выдавая порцию гнева в насупленных бровях и резком тоне.
Нам надо сдвинуться с мёртвой точки взаимного недопонимания. А на данный момент для меня участие Илларионовой в набеге на мою клинику самый неясный факт её биографии.
— Да, согласилась. Да, я знала, — нервно кается она, не замечая того, как сильно сжимает тонкую кисть с чёрным грифом, что кажется, переломит несчастную пополам. — Но я знала, что если не пойду с ней, то она вляпается в ещё большую историю. Я люблю её родителей, они очень часто поддерживали мою семью.
— И добрая Кларочка решила платить той же монетой, невзирая на обстоятельства. Я мог посадить вас обеих. Ваши милые мордашки на каждой камере в округе клиники. А если учесть тот факт, что подруга тебя намеренно ко мне устроила работать ради получения доступа в само помещение клиники, то тут явно пахнет чем-то большим, чем условный срок или пара лет в сельских колониях. Списать на временное помешательство не получится.
Она хмурится так, будто я её наотмашь по лицу ударил. И мне становится мерзко от самого себя, но у меня есть цель. Я хочу правду, а это всё лишь предыстория.
— Зачем, Лара? — грозно подстёгиваю её нежелание делиться.
— Да не знаю я! — срывается девчонка и бросает в меня кисточку, которую я с лёгкостью подхватываю. Вещица из моего подарка. — Да, я всё понимала и всё равно делала как дура. Прикидывалась самой себе невинной овечкой с раздутым чувством долга ответственности.
— Да зачем? — дожимаю её, сцепляя пальцы в кулаки для самоконтроля.
— Да из-за тебя! Тебя! Того поцелуя! Подарка! — кричит Мотылёк, и на её лице отчаянье, а в уголках глаз слёзы. — Мне было стыдно признаться, что я увлечена мужчиной своей подруги. А ты … Чёрт!
Девчонка тычет в меня пальцем, как в истинное зло своих печалей, тем самым теряя равновесие. И падает.
Мне нужно сделать всего лишь шаг, чтобы её поймать, так что с удовольствием сжимаю руки вокруг её тела.
— Поймал, — снова озвучиваю вслух свои мысли, но это действительно так.
Каждый раз появляется чувство детской радости, когда в сачок попадается красивая бабочка.
 
Лара в моих объятиях не шевелится, только часто дышит в районе шеи. От чего мурашки и озноб.
Обхожу стремянку и усаживаюсь на край подоконника, опуская мою лунную бабочку между ног. Едва её стопы касаются пола, она порывается избавиться от меня, но я-то против.
Мягко прижимаю к себе, вдавливая упрямый лоб в своё плечо. Ей стыдно, и я позволяю спрятать эти эмоции от меня и всего мира в придачу.
— Откуда ты знаешь моего отца? — слышу старый вопрос, приглушённый моим плечом.
— Это длинная и скрытая от посторонних глаз история.
Илларионова громко вздыхает, понимая, что ответ вряд ли получит. Тогда я иду на сделку — она хочет правды, а я хочу её общества. Ну, хотя бы ещё на какое-то время, пока не пройдет моя ландышевая «болезнь».
— Предлагаю со мной поужинать. Секретный ужин, секретный разговор. И ты можешь самой себе спокойно сказать, что это всё в рамках сотрудничества.
Мотылёк напряжённо дышит и также тяжело думает, что я чувствую её мыслительные процессы, просто глядя на пепельный затылок. Её ответ я тоже знаю, так как уже всё просчитал.
А ещё я знаю, что она запретила к ней прикасаться, но раз правило было нарушено во время короткого полёта Мотылька, то можно немного расширить диапазон нарушений.
Подхватываю прядь, выбившуюся из пучка на макушке, и растираю ее между пальцами. Такой красивый цвет. Уже не думая, дёргаю две китайские булавы, что скрепляют волосы, и наслаждаюсь потоком пепла, растекающегося по её спине.
Лара коротко вздыхает и собирается возмутиться моим самоуправством, а точнее, самодурством, но я кладу ладонь на её затылок, не позволяя поднять голову.
— Лев, — недовольно бормочет она, и её пальцы дёргают меня за полы пиджака, требуя внимания на свои претензии.
— Тебе понравился мой подарок? — выбиваю её из темы радикальным вопросом, так как кисть всё ещё у меня в руке, перепачканная темно-вишневой краской.
Кисть из моего сна. И тело предательски реагирует на воспоминания, заставляя судорожно сжать предмет.
— Да. Кисти чудесные. Одни из самых лучших, — искренне отвечает девчонка, снова затихая в моих руках.
— Так что насчёт ужина? — подбиваю итог своей хитрости над её интересом.
— Когда?
— Сегодня. Зачем откладывать на завтра то, что можно сделать уже сейчас, — бодро огласил я, убирая из руки кисть рядом с собой на подоконник. — И ещё, в знак моральной компенсации за пятничную аферу я требую… — театральная пауза, где только барабанной дроби не хватает. — Объятия.
Мотылёк отрицательно крутит головой и ещё сильнее впивается пальцами в мой пиджак.
— Лар, поверь, ткань пиджака не будет тебе так благодарна, как я, если ты с такой же силой вонзишь ноготки в меня.
Я её никак, кроме словесных убеждений, не принуждаю, так что Мотылёк сможет легко меня послать, но я чувствую, что она тоже хочет. Именно поэтому так яростно теребит пиджак.
— У меня нет ногтей, а ещё у меня руки грязные.
— Не переживай. Ты их уже все об несчастный пиджак вытерла.
Она в испуге дёргается вверх, что я едва успеваю поднять голову, чтобы избежать эпического столкновения моего подбородка с её затылком.
— О Боже… — в полном конфузе шепчет Клара, пытаясь тут же оттереть пятна, но краска не собирается покинуть шерсть пиджака в пару сотен долларов. — Прости.
— Сразу, как только исполнишь мою просьбу, — тут же использую нам на благо её чувство вины.
Её взгляд прячется под ресницами, а часть лица за тенью распущенных волос, но её невинное смущение и робость я переламываю, обхватывая тонкие запястья. Просто кладу обе ладошки к себе на грудь, при этом стараясь не стонать в голос.
Несколько мучительно долгих секунд она просто стоит и ничего далее не предпринимает, но я терплю.
— Лев, а как ты пойдешь на ужин в грязной рубашке и пиджаке?