Ретро-Детектив-3. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)

Иностранных шпионов! Вера сразу же представила восхитительную картину. Ночь, льет дождь, сверкают молнии, а Алексей в черном плаще и надвинутой на лоб шляпе с черными полями, выслеживает шпиона. Бесшумно крадется за ним по улице (вроде бы по Ордынке, с чего бы именно по ней?), замирает при каждом шорохе, прячется в подворотне. В рукаве у Алексея стилет, за поясом – револьвер, к правой ноге на специальных ремешках прикреплен кинжал. Ловко прикреплен, так, что при обыске не найти. В левой руке Алексей держит потайной фонарь, с помощью которого время от времени подает сигналы своим помощникам…
– Я вам доверяю тайну, которую знают только причастные. Брат мой ничего об этом не знает. И пусть он дальше остается в неведении…
Вера кивнула – да, конечно, я же дала слово. К честному слову она относилась очень строго. Не давши – крепись, а уж если дала, то держись. Иначе позор, бесчестье, невозможно будет людям в глаза смотреть. Видимо, Алексей подметил в ней эту черту, потому и доверился. Ну и любовь к приключениям тоже, наверное, успел разглядеть. Во всяком случае, в сентябре прошлого года он мог видеть, как Вера на пикнике читала Рокамболя.
Вера ожидала чего-то невероятного, но поручение Алексея ее разочаровало. И отчасти даже возмутило. Разочаровало своей прозаичностью, а возмутило нехорошим душком, от него исходившим. Слугам Отечества понадобилось подсунуть (другого слова и не подберешь) своего человека в окружение австро-венгерского военного атташе графа Лелио фон Спаннокки, майора их австрийской армии, ловеласа, бонвивана и вместе с тем весьма скрытного и осторожного человека. Вере очень хотелось спросить, красив ли Спаннокки, но столь явно выраженное легкомыслие могло бы испортить все дело. Вдобавок Алексей мог плохо подумать о жене брата. Впрочем, неизвестно, что Алексей на самом деле думал, потому что в речи его прозвучали такие слова, как «вы в его вкусе» и «очаровать».
– Спаннокки часто наезжает в Москву из Петербурга по своим делам. Встречается с агентами, получает сведения, заводит знакомства. Если в Петербурге, а на глазах у посла и прочих посольских чиновников, которые по долгу службы обязаны следить друг за другом, Спаннокки приходится несколько сдерживать свои… порывы, то в Москве он дает себе волю. Не так, разумеется, как охотнорядские купчики, а деликатно. Европеец все же, аристократ. И, что самое главное, ему нравятся женщины вашего, Вера, типа. В нашем деле очень важно учитывать предпочтения противника…
Видимо, услышав эти слова, Вера не смогла скрыть своего возмущения, и что-то такое отразилось на ее лице, потому что Алексей сразу же начал успокаивать.
– Нет-нет, вы, должно быть, совсем не о том подумали. Как можно! Нет, все останется исключительно в рамках приличия, и дело ни в коем случае не зайдет дальше совершенно невинного флирта! Вам нужно будет улучить момент, добавить Спаннокки в шампанское или в вино снотворного и заглянуть в портфель, который он постоянно носит с собой…
Заглядывать в чужие портфели тоже не комильфо, но тут все зависит от случая. Если достоинством своим и женской честью жертвовать нельзя ни в коем случае и ни при каких обстоятельствах, то порыться в портфеле у шпиона вполне допустимо. Он же первый начал – приехал к нам под видом приличного человека, дипломата, а сам занимается мерзкими делишками. Сказано же в Писании, что какой мерой вы мерите, такой и вам будет отмерено. Ради пользы Отечества через многое можно переступить. Не через все, конечно, иначе получится, что переступила через себя саму, но через многое. А имя у Спаннокки красивое, музыкальное. Ле-ли-о-фон-Спан-нок-ки! Ле-ли-о-фон-Спан-нок-ки! Ля-ля-фа… Менуэт… Нет, человек с таким именем просто не имеет права быть некрасивым! И в то же время в фамилии Спаннокки слышится опасность. Спаннокки похоже на стаккато – острый, отрывистый звук, похожий на укол шпаги. Тревожно…
Красив Спаннокки или нет, для дела большого значения не имело, можно сказать, что не имело никакого значения, поскольку для Веры отныне и навсегда существовал только один мужчина – ее законный супруг. Но иметь дело с красивым человеком во всех отношениях приятнее, чем с некрасивым. Вера любила все красивое – чувства, людей, вещи. Вдруг Вера сообразила, что наружность Спаннокки все-таки имеет значение для дела. Если он красив, то легко поверит в то, что смог заинтересовать Веру. Без интереса ведь никакого флирта не бывает. Все естественно и подозрений вызывать не должно. А если, к примеру, Спаннокки лыс, толст, пучеглаз, да вдобавок еще у него на носу бородавка (Веру аж передернуло от перспективы иметь дело с таким уродом, пусть даже и ради пользы Отечества), то тогда Верин интерес к нему может показаться подозрительным. Впрочем, всегда можно изобразить корыстные мотивы. Корыстные мотивы в двадцатом веке ни у кого подозрений не вызовут. Время такое, расчетливое, «арифметическое», как говорил покойный отец. Отец был словесником, но к точным наукам относился с уважением и хорошо в них разбирался.
 
Вера поколебалась немного (искренне колебалась, не жеманничала) и согласилась помочь деверю и Отечеству.
– Вера, я на вас надеюсь, – сказал Алексей. – Если бы я мог обратиться к кому-то другому, то не стал бы…
Вера обиделась. Сильно обиделась, потому что все скопившиеся за сегодняшний день чувства требовали выхода.
– Напрасно вы так! – запальчиво воскликнула она. – Это даже обидно! Выходит, что… что… что…
Чувств было много, а слова за ними не успевали. Вера никак не могла подобрать нужного оборота, чтобы выразить Алексею свое недовольство в недвусмысленной, но в то же время деликатно-сдержанной форме. Родственник ведь, а теперь еще и кто-то вроде компаньона. Но слова никак не желали приходить на ум, и пришлось выражать эмоции жестами. Вера резко взмахнула левой рукой (правая так и была занята – держала ложечку) и сбила со стола вазочку с подтаявшим парфе. Вазочка была мельхиоровой, поэтому не пострадала, но загустевшие от холода сливки весьма живописно растеклись по дорогому ковру. В пятне Вера углядела длинноклювую птицу, раскинувшую крылья и распушившую хвост, и подумала, что это тоже, наверное, к счастью, как и давешняя голубка. Сливки-то тоже белые.
Вера смущенно ойкнула, зачем-то вскочила на ноги, опрокинула при этом кресло и теперь уже смутилась окончательно. На шум прибежали сразу два официанта и стали наводить порядок, а Вера и Алексей вернулись к гостям.
Поразительно, но столь долгого отсутствия невесты, казалось, никто не заметил. Вера ожидала, что сейчас все обернутся и станут спрашивать, где она была, но на нее обратила внимание только сестра Наденька. Подбежала, сердито топнула ножкой и совсем по-взрослому ворчливо сказала:
– Обыскалась уже вся, нет тебя и нет. Пошли!
Левую руку Наденька держала за спиной. Там явно что-то было. Наденька обожала каверзы, сюрпризы, загадки. По настроению могла и откровенную пакость учинить. Не со зла, а так, веселья ради. Положит, к примеру, спящей Вере на подушку дохлую мышь (брезгливости у Наденьки ни на грош не было) и предвкушает, как, проснувшись, сестра станет визжать громче иерихонских труб. Вера на правах старшей сестры нередко лечила Наденьку от этой болезни подзатыльниками. Сейчас сестра держалась уверенно, понимала, что на публике, да еще и в такой день, Вера ей ничего плохого не сделает.
Уверенно лавируя между гостями, Наденька подвела Веру к Владимиру, разговаривавшему у окна с двумя гостями. Одного, высокого, лет пятидесяти, с заостренными чертами лица и большими залысинами, Вера знала. Господин Нирензее, Эрнест Карлович, варшавский мещанин, инженер-архитектор и удачливый строительный подрядчик. Настолько удачливый, что остановись в Москве (в приличной ее части, разумеется), оглянись по сторонам и непременно увидишь дом, которым Эрнест Карлович владеет или который он построил, а потом кому-то продал. У Владимира с Эрнестом Карловичем были общие дела. Нирензее и его брат Карл часто судились. То с домовладельцами, недовольными строительством у себя под боком, то с поставщиками, то с арендаторами, то еще с кем. «Оба брата – люди хорошие, честные, – говорил о них Владимир. – Это занятие у них такое беспокойное». Кроме того, Эрнест Карлович состоял членом Московского отделения Императорского автомобильного общества, участвовал в автопробегах, и эта любовь к автомобилям еще больше сблизила его с Владимиром. Сблизила настолько, что, узнав о предстоящей женитьбе Владимира, Эрнест Карлович предложил ему квартиру в одном из своих домов, стоявшем на углу Пятницкой и Большого Овчинниковского переулка. Дом был относительно новым, построенным всего лет семь или восемь назад, то есть был уже обжитым, но без недостатков, присущих старым постройкам. За квартиру из шести комнат во втором этаже, над магазином галантерейных товаров Крестовникова, прекрасную, светлую, просторную, оборудованную всеми положенными в двадцатом веке удобствами, вплоть до телефона и большой медной ванны, Эрнест Карлович установил смешную плату в пятьдесят рублей в месяц. Это было вдвое, а то и втрое ниже обычных московских цен. Вдобавок Эрнест Карлович пообещал, что не станет ежегодно, в августе месяце, повышать арендную плату, как это обычно делается в преддверии осеннего ажиотажа по найму жилья. «Я достаточно обеспечен для того, чтобы не наживаться на приятных мне людях», – сказал он. Владимир потом шутил, что Эрнест Карлович даже убыток умеет делать таким образом, чтобы от него была польза. Теперь, говорил, и я должен буду братьям Нирензее скидки давать, взаимообразно. Щеки надувал, головой качал, но Вера понимала, что муж шутит. Владимир был прагматичным, расчетливым, но не меркантильным. «Деловой человек без торгашеского душка», – с одобрением сказала однажды про него Елена Константиновна. Вере приятно было слышать такие слова от человека, мнением которого она дорожила.