Ретро-Детектив-3. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)

Клим Пантелеевич коснулся губами длани владыки и, перекрестившись на иконы в красном углу, шагнул к двери.
Уже на улице, выйдя из сумрачного коридора, он с наслаждением вдохнул свежий, пахнущий осенней листвой воздух. «И все-таки я смалодушничал. Не сумел отказаться, — с сожалением подумал присяжный поверенный. — И с чего теперь начинать? Катавасия какая-то, да и только: убийство Тер-Погосяна, Заоблачная, Белоглазкин, поручик Неверов со своими альковными похождениями, пройдоха Кампус, отравление Маевского, бумажка под столом, Зелимхан, экспедиция, а теперь еще и исчезнувшая переписка аланского митрополита и византийского патриарха. Не много ли? Что ж, видно, придется разбираться в этой мозаике с самого начала — с той самой памятной игры в «девятку».
Не прерывая мысленный диалог, адвокат достал монпансье, угостился конфеткой и, выбрасывая вперед трость, зашагал к Александровской площади.
  
15
 
Опознание
 
В Ставрополь пришел октябрь. Потянуло холодом. С востока, с Каспийского моря, подули ветра. Сухие мертвые листья кружились над землей, сбиваясь в кучи в углах и подворотнях. В газетах, в телеграфном отделе, писали, что в Терской губернии нежданно выпал снег и сугробы стояли глубиной в пол-аршина.
С утра в полицейском управлении царил переполох. Старый осведомитель Каширина — половой в трактире «Медведь» — услышал пьяный разговор двух подвыпивших извозчиков. Один из них признался другому, что в тот вечер, когда на Александровской сдушегубили купца-армянина, он подвозил на коляске к его конторе одного молодого господина. И по всему было видно, что пассажир всю дорогу нервничал — закуривал несколько раз, но папироска гасла. Расплатился щедро — целковым. Ждать не велел и торопливо поднялся по парадным ступенькам.
Пьяного, ничего не понимающего возницу живо притащили в участок, пробовали допросить, но кроме тупого мычания ничего от него не добились. Чтобы освежить очевидцу память, Каширин приказал бросить его в холодную. Не успело еще взойти солнце, как узник уже настойчиво стучал в дверь камеры.
Повторный допрос удался на славу. Свидетель даже припомнил, что остановил его молодой господин на Воронцовской улице, у конторы «Ставропольско-Кубанского нефтяного товарищества». Его еще удивило, что ехать было всего ничего — рукой подать, однако ж их благородие нанял пролетку. По сбивчивым, но довольно точным описаниям он походил на Белоглазкина, директора вышеименованного товарищества. Кучер уверенно заявил, что если потребуется, то готов опознать седока. Недолго думая, помощник начальника Сыскного отделения вновь водворил несчастного свидетеля в камеру и помчался с докладом к полицмейстеру, минуя не только собственное начальство, но и судебного следователя.
Вот и стоял он теперь навытяжку перед недавно назначенным на должность Михаилом Михайловичем Старосельским. Пятидесятипятилетний подполковник и статью, и густыми бакенбардами с подусниками был чрезвычайно похож на почившего в бозе государя Александра II.
— Не понимаю я вас, Каширин, — угрюмо поглядывая из-под нависающих седых бровей, проговорил начальник. — И что это вы мне на голову помои льете? У нас для этого судебный следователь имеется. Вот он пусть и выслушивает пьяные бредни ванек. Что-то еще имеете доложить?
— Никак нет-с, ваше высокоблагородие! Ничего-с. Разрешите идти?
— Свободны.
Коллежский секретарь мигом исчез за дверью и побитой собакой уныло потрусил вниз по лестнице, где едва не столкнулся с Поляничко.
— Антон Филаретович? А я вас обыскался. Мне уже доложили по поводу свидетеля. А что это вы его, как беглого каторжника, в холодной заперли? Чуть не околел бедолага. Сидит, трясется, инеем покрылся, точно окорок в леднике, не поймет, за что с ним так.
— Боялся, сбежит… пьяная морда.
Начальник Сыскного неодобрительно покачал головой:
— Да куда ж ему бежать-то? Он что, душегубец, что ли? Негоже так с людьми обращаться. Я велел ему чаю принести. Пусть погреется.
— Чаю? Да будь их воля, они бы нас, Ефим Андреевич, вслед за судьями и прокурорами по всему Николаевскому развесили бы, как белье на веревке.
 
— Уж больно плохо вы о русском мужичке думаете. Нельзя так. Грех это. Да-с… Ну да будет… Скоро Леечкин явится. Я позвонил Кошкидько. Рассказал, так, мол, и так, агентура сработала… Надобно опознание проводить. Ну, он расшаркивался, благодарил вас. Товарищ прокурора тоже в курсе дела, поздравил, что сдвинулись мы с мертвой точки, — расправляя нафабренные усы, довольно выговорил старый полициант. — Так что вы уж не сочтите за труд, доставьте-ка сюда этого… Белолобова.
— Белоглазкина.
— Вот-вот, его самого. Цезарь Аполлинарьевич просил обеспечить похожих на него статистов. А где мы возьмем похожих, ежели толком не знаем, как выглядит этот… Белоносов?
— Белоглазкин.
— Ну да, я и говорю, Белоглазкин. Так что статисты — за вами. И понятых не забудьте. Подберете на обратном пути пару-тройку человечков. — Он щелкнул стальной крышкой карманных часов. — Ого! Ну и заболтались мы! Ступайте, Антон Филаретович, да поискореича!
Двигая от негодования желваками, Каширин послушно удалился. Поляничко, явно довольный собой, вытащил серебряную табакерку и предался любимому занятию.
  
II
 
Белоглазкин ночью спал плохо. Снились кошмары. Во время утреннего бритья рука дрогнула, и он порезал подбородок. А еще из головы не выходил разговор с Ардашевым: о допросе, судебном следователе и тюремном замке.
Надев поверх белоснежной сорочки жилетку-пике, Илья Дорофеевич подошел к зеркалу. Шелковый галстук отказывался повиноваться, и узел получался неровный, кривой. Неожиданно зазвонил старинный дверной колокольчик. Послышались шаги горничной, скрип несмазанных петель и топот по коридору. Дверь в комнату распахнулась. В проеме, будто в картинной раме, возник маленький толстый человек в партикулярном платье, с усами и бритым подбородком. За его спиной виднелся околоточный надзиратель.
— Господин Белоглазкин Илья Дорофеевич? — сквозь зубы процедил он.
— Чем обязан честью?
— Сыскная полиция. Вам надлежит пройти с нами в участок.
— А что случилось?
— Вам там обо всем расскажут.
— Нет уж, извольте, сударь, объясниться.
Каширин скрипнул зубами, и, глубоко вздохнув, пояснил:
— Вы подозреваетесь в убийстве господина Тер-Погосяна. И для вас, милейший, будет намного лучше, если вы признаетесь в этом еще до того, как вас опознают свидетели.
— Что за бред? О чем вы? — взмахнув руками, возмутился Белоглазкин. — Я — дворянин!
— Да хоть сиятельный князь!
— Вы не смеете так со мной разговаривать!
У полицейского стал нервно подергиваться двойной подбородок и округлились глаза. Он вынул из кармана малые ручные цепочки и тихо, словно боясь, что в любую секунду может взорваться, вымолвил: — Ежели вы будете прекословить, то я проведу вас через весь город вот в этих «брушлатах» [142]. Ступайте за мной. Быстро.
— Хорошо. Я подчиняюсь насилию, но вы за это ответите!
Уже через минуту двухместная пролетка бежала по мостовой. Околоточный, получив приказ доставить в участок понятых и статистов, схожих с Белоглазкиным, пустился пешком через Нижний базар.
…В темном коридоре полицейского управления пахло свежей краской. В дальнем углу, под лестницей, виднелись чьи-то силуэты. Напротив, в каких-нибудь восьми шагах, под охраной полицейского нервно курил подозреваемый. Мимо с кожаным портфелем важно прошествовал Леечкин.
 
Первым в следственную камеру вызвали Белоглазкина, затем статистов. Последним появился свидетель.
Надо сказать, что околоточный надзиратель постарался на славу. Вся тройка опознаваемых смотрелась словно братья. Не только по росту и возрасту, но даже по отсутствию усов и бороды они были схожи. К тому же Белоглазкин, вспомнив советы Ардашева, проявил находчивость, и с разрешения следователя поменялся пиджаками с одним приглашенным господином, а другому — по виду мещанину — передал пиковую жилетку. И впоследствии это обстоятельство сильно смутило извозчика.