Ретро-Детектив-3. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)

Невеселые мысли прервал стук в дверь, и, не дожидаясь разрешения, в комнате появился уже знакомый присяжный поверенный Окружного суда.
— Если помните, меня зовут Ардашев Клим Пантелеевич, — представился вошедший.
— Чем обязан? — холодно спросил музейщик.
— Скажите, могу ли я ознакомиться с архивными материалами за 1828 год?
— Что именно вас интересует?
— Прежде всего приказы и распоряжения местного гарнизонного начальства. И еще я был бы вам глубоко признателен, если бы вы предоставили мне возможность увидеть фортификационный план крепости.
— Ну да, ну да… приказы, распоряжения — понятно, — задумчиво повторил краевед. — А план-то зачем?
— Изучаю историю.
— Ну да, ну да, историю… Соблаговолите подождать, сударь, мне надобно спуститься в хранилище.
Оставшись в одиночестве, Клим Пантелеевич с интересом разглядывал развешанные по стенам работы кисти Рембрандта, Клевера, Гофмана и Айвазовского. Но больше всего внимание присяжного поверенного привлекла картина неизвестного мастера под названьем «Прибытие персидского обоза в Ставрополь». На фоне опускающихся сумерек художник изобразил двор Интендантства, занятый телегами, лошадьми и служивым людом. Несколько солдат затаскивали в склад какой-то сундук. На открытых воротах белела цифра 7.
Вскоре появился Корзинкин и внес две картонные коробки. Поставив ношу на стол, он сказал:
— Вот все, что нашел по 1828 году. Вы, господин адвокат, присаживайтесь и работайте. Выносить документы не позволяется. Сейчас принесу план крепости.
— Благодарю.
Присяжный поверенный достал монпансье, отправил конфетку в рот и стал разбирать бумаги. Большая их часть интереса не представляла. В основном это были приказы генерала Эртеля о награждении солдат и офицеров, отличившихся в боях с карачаевцами и кабардинцами. Но между стандартными канцелярскими циркулярами ему попался один лист с оторванными краями, исписанный мелким, трудно читаемым почерком. Твердой рукой на пожелтевшей от времени бумаге было выведено:
«1828 — 16/X. Войска под моим командованием выступили из Бургустана двумя колоннами на Карачай.
1828 — 19/X. У северного склона Эльбруса отряды соединились и, приняв боевой порядок, двинулись на неприятеля. Во главе экспедиции следует авангард под командованием майора Верзилина в составе батальона Навагинского полка с кегорновыми мортирами, ротой стрелков и двумя сотнями спешившихся линейцев с одним конным единорогом.
1828 — 20/Х. 10 часов утра. Я отдал приказ штурмовать гору Хоцек. В бою ранен майор Верзилин. Командование авангардом принял подполковник тридцать девятого егерского полка Ушаков. 11 часов — вершина покорена. Впереди последний оплот горцев — Карачаевский перевал.
1828 — 21/Х. Войска спустились в долину и перешли реку Худес-Су. 7 часов утра — начат штурм. Идет ожесточенный бой. 11 часов — неприятель подорвал пороховой заряд, учинив камнепад. Рота егерей под командованием майора Мицкевича зашла во фланг и взяла соседнюю возвышенность. Установив мортиры, они начали анфилировать [113] позиции противника. Штурм продолжается. 7 часов пополудни — враг повержен! Карачай взят!
1828 — 22/Х — выдвигаемся в места постоянной дислокации.
1828 — 23/Х — похороны погибших.
1828 — 30/X — прибыли в Ставрополь.
1828 — 3/XI — я отдал приказ составить списки для награждения.
1828 — 8/XI. Из Петербурга прибыл надворный советник Самоваров — чиновник III отделения. По его словам, месяц назад, во время следования фурштата из Персии в Петербург, в Ставрополе случилась пропажа золота».
Ардашев почувствовал, как у него часто заколотилось сердце, будто на волю вырывалась птица. «Наконец-то», — пронеслось у него в голове.
— Вот, извольте ознакомиться — фортификационный план, правда, документ очень ветхий, так что я прошу вас…
— Не беспокойтесь, я аккуратно.
Адвокат бережно развернул квадратики старой карты и разложил ее на столе. Через всю территорию крепости проходили хорошо заметные пунктирные линии, отчасти напоминающие букву «Х». Они тянулись с востока на запад и, пройдя под седьмым строением, уходили за пределы укреплений.
 
— Я бы хотел сделать фотокопии карт и вот этого листка, — Клим Пантелеевич указал на исписанную бумагу. — Могу ли отнести это в фотографическую мастерскую?
— К сожалению, на это наложен строжайший запрет.
— Ну, хорошо… А позволительно ли будет прийти с фотографом?
— Видите ли, сударь, для этого надобно получить дозволение у старшего музейного смотрителя.
— Я думаю, с этим у меня не будет сложностей. Тем более что господин Прозрителев окажет мне содействие.
— Ну да, ну да, весьма поможет-с, несомненно-с, — заискивающим тоном заговорил краевед. — Григорий Николаевич — председатель нашего попечительского совета. Вы уж, ради бога, не обессудьте, порядки у нас такие-с…
Проводив гостя, археолог бережно свернул карту фортификационных сооружений, начерченную штабными офицерами еще во времена светлейшего князя Потемкина-Таврического, и уже начал убирать бумаги, как вдруг его внимание привлек заинтересовавший Ардашева листок. Пробежав глазами текст, Корзинкин вздрогнул, будто рядом с ним ударил большой церковный колокол.
  
8
 
Кража с малиновым вареньем
 
У городского музея собралась толпа зевак. А все началось еще утром, когда Евлампий Колыванов — дворник дома № 5 по Александрийской улице — заметил, что в окне первого этажа отсутствует стекло. Пустая глазница рамы зияла чернотой, и от слабого ветра слегка колыхались серпянковые занавески. Но странное дело — на тротуаре не было осколков. Колыванов почесал бороду, неторопливо достал из кармана широких штанов казенный свисток и во всю силу разнес по еще спящим домам тревожную раскатистую трель. В ответ послышался перелив полицейского нейзильберового собрата, и вскоре из-за угла вынырнул запыхавшийся городовой второго участка Степан Силантьевич Переспелов, всей округе известный как Силантьич. Он нес бессменную вахту у губернаторского дома уже шестнадцатый год.
— Что, Евлампий, народ будоражишь в такую рань? — недовольно проворчал Переспелов.
— Да кабы ничего не стряслось, не шумел бы зазря, а то ведь… вона, глядите, в музее аспиды стекло выставили.
Городовой внимательно осмотрел окно, недовольно покачал головой и спросил:
— А этот, как его… — запнулся полицейский, — ну… Лукошкин, кажись, неподалеку квартирует?
— Я господина с таким именем не ведаю, — важно ответил дворник, — а вот ежели вы про Корзинкина Назар Филипповича изволили осведомиться, так он тутоть, как раз насупротив, у Елизаветы Родионовны квартирует. Ох, и добрая она, скажу я вам, барыня! Теперь таких днем с огнем… Второго дня я у них двор убирал, так она меня целковым одарила. «Прими, — говорит, — Евлаша, от чистого сердца. Я ведь тебя еще ребятеночком малым помню». А я ей…
— Ну конечно, Корзинкин нам и нужен, — перебил бородача полицейский. — Ты эти азовские басни брось! Мне их слушать недосуг. Давай-ка, Евлампий, зови этого музейщика, пусть дверь отворяет! Да побыстрей!
— Это я мигом, — дворник тяжело вздохнул, поставил к стене метлу, поправил картуз, одернул книзу подпоясанную узким ремешком рубаху и важной гусиной походкой направился к дому Загорской.
Поскрипывая новыми, начищенными до блеска яловыми сапогами, городовой чинно прохаживался по тротуару Александрийской улицы. Остановившись, Силантьич дыхнул пару раз на Георгия IV степени, протер орден рукавом, поправил пояс и, достав из кармана пачку дешевых папирос с витязем на упаковке, закурил. О том, что страж порядка в прошлом был заслуженный воин, свидетельствовали не только боевые награды, но и поперечный унтер-офицерский погон, а также нашитая на воротнике гвардейская петлица. И хотя окурок вскоре нашел свое пристанище в чугунной, похожей на раскрытый тюльпан урне, дворника все не было.