Антология советского детектива-45. Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

В Заозерном уже вовсю заливались петухи и мычали коровы, когда Стекольщик с Витьком спрятали мотоциклет в мокрых зарослях черной ольхи и, ломая с оглушительным треском сухие сосновые ветки, осыпающиеся душной пылью лишайников и коры, потащили закатанный в ковер труп к озеру. Стекольщик, понятно, шел впереди. Чертыхался, что Витек нисколько не помогает ему и он тащит его, как на буксире. Витек отмалчивался, только сопел и дышал шумно, шатаясь от натуги, теряя равновесие на ходящем ходуном моховом одеяле. Лишь у самой воды, когда кончился наконец проклятый лес и пошла высокая, по пояс, режущая осока, они остановились перевести дух. Красные, потные, в черных потеках грязи лица их были безжалостно искусаны комарьем. Чесались руки и ноги. Веки заплыли, как при жесточайшем ячмене.
Дальше начиналась вонючая грязь. Чтобы подойти к урезу воды, надо было рубить деревья и гатить дорогу.
Они растерянно переглянулись.
– А ковер этот, несмотря что старый, – сказал внезапно Витек, – рублей триста стоит, а то и все пятьсот.
– Башки твоей дурацкой он стоит, вот что! – оборвал его Стекольщик и, коротко выругавшись, зыркнул по сторонам.
В серой редеющей мгле углядел он метрах в тридцати вдоль берега исполинскую сосну, потонувшую в озере могучей вершиной. По ее стволу, наклонно уходящему в воду, можно было рискнуть приблизиться к озерной глубочине. Недаром звалась эта котловина, залитая холодной даже в июльский зной водой. Топическим озером.
– А как же мы притопим его? – спросил Витек. – Всплывет ведь. Мешок каменьев нешто с насыпи приволочь? – Он задумчиво расчесывал вспухший от укусов лоб.
– Не боись. – Стекольщик лихо высморкался двумя пальцами. – Черная грязь сама засосет. Давай-ка к той сосне.
Они подняли скатку и, шелестя осокой, потащились к упавшему дереву, разбухшему и скользкому от воды. Осторожно уложив ношу на ствол, они взобрались на него сами и, став друг к другу лицом, подняли скатку. В полусогнутом положении, крохотными шажками – Стекольщик пробирался спиной вперед – шли они по сучковатому осклизлому бревну. И чем дальше они продвигались, тем уже и сучковатей оно делалось.
– Годи, – сказал, задыхаясь, Стекольщик, когда внизу блеснула подобная нефти вода.
Они опустили груз и неуверенно разогнулись. Озеро тонуло в клочковатом тумане. Гудящим столбом вились комары. Тяжелые зловонные пузыри змейкой поднимались со дна. От них разбегались, чуть покачивая неподвижных водомерок, концентрические круги.
– Здесь! – шепнул Стекольщик, и нагнулся.
Они подняли скатку, легонько, чтоб самим не упасть, качнули ее к краю и выпустили из рук. Взлетевшая вверх ледяная жижа чернильными кляксами забрызгала лица.
Скатка упала на мелководье и тяжело ушла в грязь, которая жадно потянула ее во тьму. Болотная вонь стала еще сильнее. Все было кончено.
Обратный путь проделали налегке. Белым сфагновым мохом, пропитанным, как губка, водой, кое-как отмыли руки и лица. Потом вывели из ельника мотоциклет и махнули на Заозерное.
Стылую синеву над лесным окоемом прорезали холодные латунные полосы. Высоко в небе закружили ласточки. В темной воде карьерных ямин среди вывороченных пней и коряг плескалась рыба. Тут-то и пришла Стекольщику богатая мысль полакомиться рыбкой. Долгое напряжение требовало немедленной разрядки.
– Теперь все, – сказал он, глуша мотор. – Теперь забудь. Мы сюда отдыхать приехали, рыбу ловить.
– Рыбу? – недоверчиво усмехнулся Витек. – Шапкой, что ли? И где? В этих канавах?
– Дура! – Стекольщик ласково дернул его за козырек и надвинул кепку на нос. – Карьеры это, понял? Здесь рыба сама собой заводится. Утки на лапах тину с икрой приносят.
– И какая же здесь рыба?
– А какая хошь. Щучки, лещи, окуньки. Только больше всего карася. Он тут с ладонь. – Стекольщик растопырил грязную исцарапанную пятерню.
– На «морду» ловят? – поинтересовался Витек, обнаруживая причастность к отдаленным районам сибирской тундры, где отбывал наказание в одной с Фролом исправительно-трудовой колонии общего режима.
 
– Ага, вершами… Мы их сейчас прощупаем.
– Как же это? – Витек сладко потянулся и прищурился на разгорающийся горизонт. – Почем ты знаешь, где снасть стоит? Такое дело проследить надо.
– Я тута все знаю, – довольно усмехнулся Стекольщик. – Мужики друг от друга не таятся, чужого никто не берет. Вон видишь, – он махнул рукой в сторону ближнего карьера, – это Анкин колодезь. Тут завсегда лещ попадается. Там и верши ставят у белого пня. Дале будет Песочный, где караси. За ним, у Святого источника, еще карьера – Прорва и Махрютин. А рыбы там… – Стекольщик сладко зажмурился. – Сейчас мы их объедем!
– Спать не хочешь? – спросил Витек, заводя мотоциклет.
– Не… А ты?
– Какой уж тут сон!
– Днем отоспимся.
Но днем отоспаться не привелось.
Когда Стекольщик разделся и полез в воду выгребать чужие верши, Витек только воротник на пиджаке поднял и руки в карманы засунул, до того зябко ему сделалось. Но Фрол так лихо плавал саженками, нырял и отфыркивался, что дружку самому захотелось искупаться.
– Вода-то теплая? – крикнул он с обрыва.
Стекольщик, занятый в тот момент важным делом, – перекладывал застрявших в верше карасей в майку, завязанную мешком, – даже ухом не повел. Но, приплыв к берегу и вывалив на травку трепещущих бронзовых рыбок, сказал с удовольствием:
– Вода, Витек, что твое парное молоко. Очень советую искупаться.
Витек искупался и совсем ожил. Люто захотелось есть, и сама собой возникла проблема, что делать со всей этой грудой рыбы. Ни подходящей посуды для ее приготовления, ни потребных для этого припасов они с собой, конечно, не прихватили. Но голова у Стекольщика была в то утро удивительно ясной, и он все быстро решил.
– Мы с тобой что сделаем? – Он продул папироску и закусил гильзу. – Перво-наперво съездим в поселок и нальем свежего молочка, сметанки опять же купим…
– Картошки хочется, – сообщил Витек.
– Ты погодь… В десять часов тут лавка откроется. Все, что надо, там возьмем. Понял? А картошечку самим накопать придется. Руки не отвалятся… Чугунок али сковородку у баб подзанять можно. Нам дадут, мы люди денежные. – Стекольщик ухарски подмигнул и широким гусарским жестом вытянул из бокового кармана комок смятых пятерок и трешек. – Хоть фарта мы не имели, но за избавление от опасности могем.
– Самогонку тут, конечно, уважают, – понял намек кореш.
– Зачем отравлять себя самогонкой? – пожал плечами Стекольщик. – «Экстру» купим. Хотя в мое время тут действительно ловко гнали из гонобоба. Чистая, как слеза!
Переложив рыбу травой, чтоб не усохла, они оседлали пропыленную «Яву» и покатили в поселок.
В кулинарных хлопотах и погоне за удовольствиями незаметно прошел день.
Уже в сумерках, отяжелев, как удавы, и под изрядным газом, Стекольщик с Витьком добрались до озера Светлого, где и решили заночевать на суходольном пятачке посреди осушенной луговины.
В воздухе неслышно метались летучие мыши. Чудно пахла скошенная трава. С озера тянуло прохладной свежестью. Они запалили костер и, когда березовый сушняк загорелся, побросали в пламя сухие сосновые ветки и вырванный из моховых кочек багульник. Затрещала смолистая хвоя, удушливым горьким туманом поплыл над землей, отпугивая всякую летучую нечисть, тяжелый дым багульника.
Ночной мрак замкнулся вокруг костра. Стояла непривычная тишина. Только пламя гудело, шатаемое ветром, да изредка постреливали уголечки.
Стекольщик, мастер на все руки, накалил сковороду, опростал в нее полбанки густой сметаны и, когда та пошла пузырьями, стал подкидывать выпотрошенных перочинным ножом карасиков.
 
Ветер усилился, и можно было не раздувать подернутые сизым пеплом уголья. Золотые искры уносились куда-то в непроглядную черноту озера, шелестящего ивой и камышом. Временами ветер менялся, и розоватый дым улетал вместе со жгучими звездочками в сторону луга, отрезанного от фрезерных карт сухим в эту пору магистральным каналом.