Антология советского детектива-45. Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

— Вон как.Неужто специально берегли? Да вы и впрямь шутник! — невольно усмехнулся Невский. 
— Нет. Я нарочно ничего не делаю. Все — по-стихийному, но каждый раз буквально в точку. Волшебство! Давайте, не томите — вы же дома, черт возьми! 
— Да, по большому счету, я не пью. — попробовал на всякий случай отвертеться Невский. 
Куплетов обалдело замер, не донеся бутылку до стола. 
— Нет, этого не может быть, — сказал он с пафосом провинциального актера-трагика. — Не может быть — и все. Ну, не бывает! 
Невский, глядя на него, лишь мимолетно улыбнулся. 
— Вообще-то вы, конечно, правы. — согласился он. 
— Ну, я же чувствую людей, — мгновенно отозвался массовик. 
— Вот только я не пью посередь дня, — заметил Невский. — Сами посудите, как-то так — до ужина. Нехорошо! К тому же в здешних правилах указано, чтоб в номерах не смели. Сам читал. И если обнаружат. 
Но Куплетов был неумолим. 
— Хм. как же это? — неподдельно огорчился он. — Ну и что, что написано?! Ведь не константа ж мировая! Этих указов вам знаете, сколько еще насуют?! Опухнете от них. Если каждый болван перед тем, как из кресла полететь, пожелает себя увековечить, чтоб и другие болванами смотрелись. Ого! Прямо обида получается. Да-да! Продавать-то — продают. Дороговато, правда, ну да ничего. И желудку на пользу. Перед ужином для аппетита — в самый раз. Чтоб соки побежали. Вы думаете, Куплетов фокусы показывает, на гармошке играет и напропалую пьет? Ни-ни! Зачем? Я, как и вы, — лечусь. Мне нельзя — печенка. Страшное дело!.. Но у меня сегодня — день рожденья. Круглым счетом — сорок три годочка. Понимаете? 
— Ну ладно, пусть, — смягчился Невский. — Если уж такая дата. 
Куплетов приволок из угла два сомнительно мытых казенных стакана, пытливо поглядел их на свет и затем опростал в них содержимое бутылки, примерно треть оставив про запас. 
— Да, — вдруг спохватился он, — а чем же резать колбасу? Опять вниз за ножом бежать. 
— Ничего, — остановил его Невский, — у меня есть. Я как знал. 
Он присел на корточки, распахнул свою тумбочку, порылся в ней немного и, наконец, извлек на свет божий длинный охотничий нож в красивых самодельных кожаных ножнах с большим кольцом, чтобы носить на поясе. 
Протерев широкое лезвие полотенцем, он принялся аккуратно нарезать колбасу. 
— Жаль только, хлеба нет, — посетовал он между делом. — С хлебушком оно сытнее. 
Нож привел Куплетова в восторг. 
— Острый? — почему-то шепотом спросил он, глядя на сверкающий клинок. 
— Как бритва. Это же булат! Тот самый, знаменитый, настоящий! 
— Ой-ей-ей! — всплеснул руками ошарашенный Куплетов. — А откуда же сокровище такое? 
— Да так, знаете. — уклончиво ответил Невский. — Подарили. 
— Эх, везет же людям!.. — позавидовал Куплетов. — Дарят. Ну, поехали! — воскликнул он, беря стакан — внимательно и нежно. — За меня и за знакомство! Только так! 
  
Глава 7
 
Вечером, в начале одиннадцатого, едва дождавшись, когда санаторцы разбредутся отдыхать и в доме воцарится относительная тишина, Невский побежал к Лидочке. 
Она сидела в кресле под уютным стареньким торшером и что-то читала. 
Окно было настежь, и налетавший ветер слегка раздувал задернутые шторы. 
Увидав Невского, Лидочка отложила книгу и ласково, по-домашнему, улыбнулась. 
— А вот и я. Не рано? — спросил он, плотно притворяя за собой дверь. 
— Нет, — Лидочка мягко качнула головой. 
— Но ведь — и не поздно? 
— Конечно. 
Она сидела, расслабленно опустив руки на вытертые подлокотники и смотрела на него спокойным, ясным, откровенным взглядом. 
И в нем, в этом взгляде, что особенно приятно поразило Невского, не было никакого показного бесстыдства или неуемного, отчаянного желания. 
Это был взгляд женщины, которая никого ни к чему не побуждает, но по первому же зову готова сделать все, чтоб было хорошо и ей, и другому. 
Невский это понял, вернее, почувствовал — и в радостной нерешительности чуть замешкался у двери. 
Прежняя его ироничность, прежнее фривольное легкомыслие теперь смотрелись бы натужно и нелепо. 
 
Он совсем не ожидал, что дело сразу повернется так, и вместе с тем испытывал сейчас к этой женщине огромную благодарность. 
Благодарность и. уважение. 
Приятная стремительность событий всегда в нем вызывала уважительное чувство. 
— Ну, что же вы стоите? — спросила она просто. — Проходите. Я поеду последним автобусом. — И, чуть помедлив, добавила: — Это нескоро. 
Невский медленно шагнул в глубь комнаты, сердце у него бешено колотилось. 
Бог ты мой, подумал он, да что же это? Я действительно волнуюсь, я воспринимаю все всерьез — вот так сюрприз!.. А почему бы, собственно, и нет? Ну, почему?! Ведь, если по большому счету, именно на это — с первой же минуты — я и уповал, хотел, чтоб было так и не иначе. Как восторженный мальчишка. И пускай! 
Все так же мягко улыбаясь, Лидочка порывисто поднялась ему навстречу. 
Но то озорное выражение глаз, которое, за исключением двух-трех моментов, было днем, теперь неожиданно и окончательно сменилось у нее другим — задумчивым и даже каким-то ласково-грустным. 
В нем была в этот миг странная, тяжелая торжественность, но — никакого торжества. 
Невский подошел к ней вплотную, и она доверчиво положила руки ему на грудь, высоко запрокинув голову, чтобы видеть его лицо. 
И снова обжигающе-радостная волна, как тогда, в автобусе, захлестнула его. 
Он обнял Лидочку и привлек к себе. 
Она податливо уткнулась носом ему в плечо и на секунду так застыла... 
Под врачебным халатиком на ней ничего не было. 
И тогда он понял, что весь этот долгий вечер она его и впрямь ждала. 
— Сними, — шепотом попросил Невский. 
— И зачем ты только приехал сюда. — с нежным укором произнесла она. 
— Чтобы быть с тобой, — сказал он первое, что пришло в голову. 
И это было правдой. 
В чем-то, может быть, банальной, даже откровенно пошловатой, но, как ни странно, единственной на этот миг и абсолютной правдой. 
Просто — более изысканных слов вдруг отчего-то не нашлось. 
Да разве в них вся суть?! 
Она лишь неопределенно, с какой-то детской застенчивостью качнула головой и, бросив халат на спинку кресла, вновь устремила на Невского преданный взгляд — зовущий, ласковый, опять — восторженно-лучистый. 
На улице было гадко. 
Все очарование минувшего часа разом стерлось, потускнело и ушло. 
Потому что здесь, на холодном ветру, под дождем, это казалось ненужным и непонятным. 
Здесь была реальная жизнь, в которую никак не вмещались та тихая комната с зашторенным окном и горящим уютным торшером, та тихая радость и та красота. 
Они торопливо, не обращая ни малейшего внимания на дождь и лужи под ногами, шагали по аллее: со стороны — двое просто знакомых людей, не так чтоб и накоротке, рядом друг с другом — даже не под руку. 
Фонари размытыми зрачками таращились на них сквозь пелену дождя. 
— Ветер-то какой!.. Ты не замерзнешь? — обеспокоенно заметил Невский. 
— Нет. 
— Может, я все-таки провожу?.. 
— До дома? Пожалуйста, перестань! 
— Но. 
— Забудь, ладно? — Она повернула к нему мокрое лицо. — Ничего не было. 
Ему показалось, что она плачет. 
— Ты сердишься на меня? 
Секунду она помедлила с ответом. 
— Нет. Почему ты так решил? 
— Да просто. — Он пожал плечами и с неожиданной тоской вдруг произнес: — Ведь это ты сейчас решаешь. Ты — не я. Больше ничего не будет, да? 
— Не надо загадывать, — тихо попросила она. — Может, и будет. — Она ласково взглянула на него и с едва заметным вздохом добавила: Действительно, тебе не надо было приезжать сюда. 
 
Невский попробовал ее обнять, но Лидочка мягко отстранилась. 
— Боишься, нас увидят? — удивился он. — Да все давным-давно спят! 
— Не в этом дело. — покачала она головой. — Не торопись. Потом. Хорошо?