Антология советского детектива-45. Компиляция. Книги 1-22 (СИ)
Нет смысла. Проще доехать по другим путям. Значит, пять километров в одну сторону, пять в другую – получается прямоугольник в сто квадратных километров. Территория приличная, но не безнадежная. Глина, цемент, ольха плюс застойная вода – такое сочетание вряд ли часто встретится. Весь вопрос в том, как его отыскать. Первым делом проверить, какие на этой территории есть объекты, могущие заинтересовать заведомого шпиона. Если возле них указанных признаков нет… Одним словом, понятно… Но сегодня, пожалуй, уже ничего больше не сделаешь. Смеркается уже.
– Поехали назад, Коля, – заявил Люсин, усаживаясь рядом. – Все на сегодня.
– Я вот что хочу спросить тебя, Констиныч, – сказал Каля, включая зажигание. – Какое у тебя образование?
– Чтой-то вдруг?
– Да так просто… Я ведь не впервой тебя вожу. Работаешь ты быстро, точно… Интересно мне знать, понимаешь: талант это у тебя такой или научился где?
– А откуда ты знаешь, как я работаю? Ты же никогда из машины не вылезаешь.
– Э, у нас, шоферов, своя телепатия есть! Запомни, Констиныч, может, пригодится в работе. Хороший шофер все про свое начальство знает. До тонкости!
– Ну, если так… Я, Коля, мореходку окончил, а потом заочный юридический.
– Обучали, значит, тебя…
– Ты как машину водить выучился?
– Курсы такие прошел на военной службе.
– А первый класс как приобрел?
– В процессе работы и жизни. Рос, значит, над собой.
– Вот и я так: в процессе работы и жизни… Только мне, Коля в отличие от тебя до первого класса еще далеко.
– У кого же тогда первый класс? У вашего хозяина или у этого, у Мегрэ?
– Конечно, у Мегрэ, – чертыхнувшись про себя, зевнул Люсин. – Куда хозяину до него! Только ты об этом, Коля, ни гугу.
…Следующий день был похож на костер, который сперва никак не желает разгораться, а после вдруг начинает полыхать со страшной силой, требуя все больше и больше топлива. Одним словом, костер разгорелся вовсю, но было сомнительно, удастся ли на нем что-нибудь сварить.
Встреча с кондуктором Антиповой В. С. как и следовало ожидать, решительно ничего не дала. A priori кондукторша сказала, что не запоминает пассажиров, потому как их у нее за день перебывает столько, что если всех запоминать, то недолго и на Канатчикову дачу угодить. Люсин целиком согласился с ней, но на всякий случай все же показал карточку 9x12 усатого мужчины. Антипова В. С. с ходу его не признала, а когда, уже в процессе душевного, никакого отношения к делу не имеющего разговора она, видимо, проникшись к Владимиру Константиновичу симпатией, сказала, что вроде этот усатый ей кого-то напоминает. Люсин понял свою ошибку и быстро дал задний ход.
Если она скажет еще хоть слово, он погиб. По отмякшим, переливающимся сочувственным блеском глазам ее было видно, что ей ничего не стоит вспомнить, что усатый, скажем, вышел у Десны и, не раздеваясь, сиганул с моста или, допустим, вылез на конечной остановке, воровато пряча под пиджаком мешок, в котором было что-то круглое.
Люсин ловко перевел разговор на цемент и ольху, но и здесь товарищ Антипова не смогла сообщить ему никаких полезных сведений.
Из лаборатории принесли полное заключение экспертизы. Ничего нового по части костюма от Лианье оно не содержало. Остальные вещи, увы, тоже не дали никакой информации. За одним, впрочем, исключением. На левом лацкане пиджака все того же щедрого костюма были замечены две крохотные капельки эпоксидного клея. Следы клея оказались также на галстуке и на одной из рубашек.
Ну клей так клей, и черт с ним! Мало ли что может склеивать человек! Некоторые только и делают, к примеру, что склеивают свою жизнь, которая почему-то дает трещины. Но почему именно на лацкане? Вот в чем вопрос.
Люсин спустился в лабораторию и велел принести манекен. Его обрядили в сорочку иностранца, завязали на нем галстук, руководствуясь едва заметными складочками.
После надели пиджак. Так и стоял без штанов посреди ярко освещенной лаборатории этот розовый пижон с безупречной укладкой.
Эпоксидные капли дали, как говорят артиллеристы, незначительный эллипс разброса: лацкан, галстук – чуть пониже узла, рубашка – как раз в вырезе пиджака. Это можно было бы понять, если бы пропавший иностранец обладал редким даром рыдать эпоксидными слезами или, что дает сходный результат, пускать клеевые слюни.
Абсурд, конечно. Но что-то в этом эллипсе все же было. Какая-то очень неслучайная сумасшедшинка.
– Что можно клеить этой штукой? – спросил Люсин высокого химика с вьющейся ассирийской бородой, вызывающе черневшей на фоне безупречно белого халата.
– Все, что угодно: бумагу, дерево, камень, металл, шерсть, стекло, фаянс.
– Капли упали сверху вниз?
– Конечно. – Химик поднял брови. – Как же иначе?
– Вот я и говорю: как же иначе?.. Он что-то клеил у себя на голове. Надо послать людей в гостиницу. Пусть тщательно исследуют пол в ванной и перед гардеробом, у зеркала… А что у него там, в пузырьках, оказалось?
– Ароматические соли, эссенции, шампунь, бесцветный лак для ногтей, ацетон, всевозможные кремы и, конечно, кельнская вода.
– Что?
– Одеколон.
– Ах, одеколон… – Люсин покосился на химика. – Для бритья, надо полагать… А зачем ацетон? Для маникюра?
– Видимо. Лак смывать, если начнет отставать.
– А больше ничего им смыть нельзя? Вот это нельзя? – Люсин кивнул на бесштанный манекен. – Я про клей говорю.
– Сейчас проверим. – Химик вынул стеклянную пробку из бутылки с ацетоном, набрал его в бюретку и смочил ваткой лацкан. – Начисто, – объявил он, помахав перед носом ладошкой, чтобы развеять запах. – Прекрасно растворяет.
«Что же он клеил и что смывал, гад? Парик небось. Неужели все же парик? А вдруг это он не для конспирации, а потому что лысый? С него станется. Вполне. Лак, маникюр – абсолютно в стиле.
Будем рассуждать последовательно и строго. Мало ли что мог он клеить? И когда? Ведь никто не сказал, что он делал это вчера или позавчера? А вдруг это было еще до приезда в Москву? Э нет, так не пойдет. Рубашка, она о многом говорит. У него же дюжина рубашек. Зачем? Очевидно, чтобы чаще менять. Восемь из них первозданной свежести, четыре, в том числе и эта, лежали на отдельной полке. Нет, недавно он клеил, подлец! Теперь: что клеил? Если нечто, к внешнему виду отношение не имеющее, то пока можно вообще всю эту историю отложить. Поэтому станем полагать, что дело все-таки касалось внешности. Если он заклеивал себе пролысину на макушке – это не наше дело, пока во всяком случае. В итоге остается лишь вариант с более или менее радикальной переменой физиономии. Тут дело закручено туго: не нос же он себе подклеивал и не глаза. Либо волосы, либо усы, либо бороду. Здесь, как говорит «Бюллетень по обмену жилплощади», возможны различные варианты.
Если у него косметический парик, то пока позволительно на это закрыть глаза – все равно как на природную шевелюру. Парик – штука постоянная. Остаются усы и борода. Бороду можно наклеить, куда-то там сходить, в укромном месте снять и вернуться в первозданном виде домой, в гостиницу то есть. То же относится и к усам. С той лишь разницей, что в документах дядя фигурирует в усах, но без бороды. Отсюда с неизбежностью вытекает, что меньше всего мороки с усами. Вышел из гостиницы, отклеил, сделал свое, неведомое, но, наверное, не очень благородное дело (иначе зачем же маскироваться?), наклеил усы и предстал перед людьми в привычном облике.
В таком случае наши фотокарточки помогут как мертвому припарки…
Люсин поднялся к себе в кабинет и занялся полукилометровой картой, на которой был обозначен интересовавший его отрезок дороги с прилегающими окрестностями.
Но тут зазвонили сразу два телефона.
Одна трубка принесла весть, что вблизи наиболее важных объектов ольхово-цементного комплекса вкупе с лужами не наблюдается. Другая обрадовала, что парикмахерский цех человека на фотокарточке 9x12 не признал.
– Спасибо! Хорошо, – сказал в одну трубку Люсин. – Хорошо! Спасибо, – сказал он в другую и добавил: – Мы вам пришлем другие фотокарточки.