Антология советского детектива-45. Компиляция. Книги 1-22 (СИ)
Санитар откинул край простыни. Это был Кригер.
Потом мы поехали на Петровку, и там я опять повторил свои показания, теперь уже в письменном виде. Оперуполномоченного, который всюду меня сопровождал, звали Николаем Суховым. Он сказал мне, что, видимо, ему придется тащить это дело. Я заметил, что работа свидетеля показалась мне очень нелегким занятием, и спросил, нужно ли еще что-нибудь от меня. Не моргнув глазом, он ответил: да! он хочет, чтобы завтра с утра я вместе с ним подъехал домой к Кригеру. У меня уже не было сил возражать, и я согласился. Он дал мне номер своего телефона и наконец отпустил.
С Петровки я заехал в редакцию. Там уже почти никого не было, кроме дежурных по номеру. Только в скупо освещенном коридоре слонялся Валя Протасов, конкурирующая фирма: с тех пор как они с женой развелись, он чуть не каждый вечер ошивается в редакции допоздна.
Конечно, если соблюдать хронологию, то это меня следует называть конкурентом Протасову, как-никак он работает в нашей конторе лет на десять больше. Когда-то он тоже, как я сейчас, бегал по городу, влезая в разные скандалы, но со временем ему все это как-то надоело. Теперь он перешел на другую систему: судебные очерки пишет из головы.
Надо признать, они у него получаются довольно ловко, а главное, гладко. Он, как и я, имеет много знакомых в судах, в прокуратуре, в милиции. Услышав какую-нибудь историю, он ее додумывает, а потом выводит мораль. Ему, конечно, гораздо легче, чем мне, он может придумать такие подробности, что мне и не снились, дать сюжету любой поворот, подогнать факты под какие угодно выводы. И разумеется, он застрахован от ошибок. Надо мной он посмеивается.
Но однажды у нас с ним вышел серьезный разговор.
- Чего ты добиваешься? - спросил он меня. - Ну, пару мерзавцев отправил в тюрьму, одного невинного оттуда вытащил. Ты собой хочешь подменить соответствующие органы, которые должны всем этим заниматься. Ты лезешь в отношения людей и организаций, ты пытаешься навязать им свое мнение. Но поскольку ты для этого используешь газету, мнение твое считается общественным. Ты что, действительно считаешь, что можешь говорить от имени общества?
Я ему ответил, что на мои статьи приходят официальные ответы. Газете сообщают о принятых мерах, мы публикуем эти сообщения. Разве это не поддержка со стороны общества?
Он сказал:
- А вот сие, голубчик, просто вредно. Люди видят, что справедливость достигнута только тогда, когда вмешалась газета. И думают: а если бы не вмешалась?
Я возразил ему, что каждый случай восстановленной справедливости работает на справедливость вообще. А он ответил:
- Справедливость вообще - чушь. Справедливость бывает только конкретная. Но газета делается не для одного человека, не для десяти и не для ста, а для сотен тысяч читателей. И этим читателям абсолютно безразлично, настоящие у тебя фамилии в статье или придуманные. Мои судебные очерки ничуть не хуже твоих, хоть я и трачу на них гораздо меньше сил, то есть работаю производительнее. Наше главное дело - воспитывать. Давать пищу для размышлений, утверждать определенную мораль, а не копаться в грязном белье. Чужой опыт никого еще от беды не спасал. Свой, впрочем, тоже. Все это глупости, будто история повторяется. История - абстрактная наука, вроде теоретической математики!
Демагог чертов. Я тогда решил не залезать в дебри. Сегодня Протасов схватил меня за рукав и не отпускал:
- Ну что, опять влез в историю? Я хмуро кивнул и хотел пройти мимо, но он не дал. Стал приставать, откровенно ерничая:
- Игорек, дай сюжет, у меня творческий кризис.
- Поищи у Конан Дойла, - сказал я.
В кабинете на столе все так же лежало письмо Кригера. Сухов просил завтра привезти его с собой. Я подумал, что надо бы сейчас зайти в машбюро и попросить, чтобы с него сняли копию. Потом я взялся за телефон: мне хотелось сегодня же поставить в известность родственников и кое-кого из знакомых об изменениях в моем семейном положении.
Когда я открыл дверь в квартиру, то увидел, что Феликс еще не спит. Он сидел в кресле и читал. Моя раскладушка была разложена и застелена чистым бельем.
При виде меня Феликс отложил книгу. У него огромная библиотека, которую он собирает много лет. Она довольно специфическая: его интересуют философия, история, социология, но только не художественная литература. Я посмотрел, что он читает с таким увлечением. "Филипп Август в его отношении к городам". Боже мой!
- Хочешь супу? - спросил Феликс. - Возьми на плите. Я выложил на кухонный стол свои покупки: сыр, колбасу. Феликс тоже пришел, достал тарелки. Я рассказал ему обо всем. Он выслушал, но от комментариев воздержался. Уже лежа на своей раскладушке и натягивая одеяло на подбородок, я полусонно спросил его:
- Феликс, ты все знаешь. Что такое история?
Он ответил:
- Философия с картинками.
С тем я и заснул.
5
Разбудила меня какая-то мысль. На грани сна и яви я все старался уловить ее и не мог. Будто огромная рыбина, которую тащат сетями на поверхность, мысль эта неуклюже ворочалась, уходила ко дну, возвращалась и уже, кажется, плескалась в камышах у самого берега, а все не давала себя разглядеть, не давала понять, что за улов: толстый ленивый сом или лох-несское чудовище.
Я сел на раскладушке с ощущением тревоги. И сразу вспомнил про то, что я теперь холостяк, про смерть Кригера, поездку в морг, а больше ничего.
На кухне пронзительно свистел чайник, Феликс гремел сковородками.
- Вставай, соня! - кричал он. - Яичница готова!
"Опять яичница", - подумал я. И тут мысль сама скользнула мне в руки юрким словом: как?
Как убили Кригера?
Почему-то этот вопрос не пришел мне в голову вчера. Вероятно, я просто был в некотором шоке от всего случившегося, и мне было не до него. Но сегодня он разбудил меня, и, умываясь, натягивая рубашку и джинсы, завтракая, отвечая невпопад Феликсу, я пытался найти на него ответ.
Кригер сказал, что все время будет дома, разве только выйдет за газетами. Предположим, что именно за газетами он и вышел из квартиры. Значит, старика могли убить в его же квартире, по дороге к лифту, на площадке около лифта или в самом лифте. Больше негде.
Врач сказал, что смерть наступила практически мгновенно. Стало быть, если убийство произошло в квартире или по дороге к лифту, убийце или убийцам пришлось бы втаскивать тело в лифт. Втаскивать почти то же, что вытаскивать, а я по себе хорошо знал, насколько это неблагодарное занятие при автоматических дверях. И потом, зачем это вообще могло понадобиться?
С другой стороны, я готов был поклясться, что, доехав до шестнадцатого этажа, лифт задержался там не больше чем на несколько секунд, а потом сам поехал вниз. И наконец, самое главное: мальчишки!
Те самые мальчишки, которые прошмыгнули у меня под рукой, когда я галантно придерживал дверь женщине с сумками. Они плюхнулись в лифт и доехали в нем до самого верха, нигде не останавливаясь. Они должны были видеть Кригера!
Кригера живого или мертвого. Одного или с его возможным убийцей.
Вчера в своих многократно повторенных показаниях я, разумеется, упомянул и про них, но как-то вскользь, не придавая им особого значения. Позвонив Сухову, я решил ни о чем не спрашивать его по телефону. Он сказал, что с утра занят, и мы договорились, что я заеду за ним на Петровку в час дня. Потом мы с Громовым поехали к нам в контору.
Увидев меня, Завражный даже вскочил со своего крутящегося места.
- Ну что? - закричал он.
- В каком смысле? -спросил я, стараясь сбить его с темпа. Но это было невозможно.
- Что с материалом? Будет к воскресенью?
Я сделал вид, что прикидываю.
- Видишь ли... - мне неохота было рассказывать ему про все свои злоключения. - Что-то у меня пока осложняется.
Завражный упал обратно в кресло.
- Режешь без ножа, - сообщил он. - Протасов стоит у меня на эти выходные, а больше ничего нет. Сходи-ка в письма, погляди там что-нибудь.