Дело Кристофера (СИ)

Вскакиваю со стула, срываю с себя жакет, иду к доске, хватаю маркер и пускаюсь в настолько масштабные и глубокие объяснения, что студенты смотрят на меня как на сумасшедшую. А я не могу остановиться: пишу, пишу, пишу…
— Вы что, серьезно ничего из этого не знаете? — возмущенно спрашиваю я. — Я сейчас сюда ректора приглашу, и стопку документов на отчисление велю принести! — Маркер с грохотом приземляется на место. — Ты хоть что-нибудь поняла? — рычу я на Йол.
— Да, — шепчет она.
— Что ты поняла?! — С силой ударяю ладонями по столешнице. Девчонка уже сидит на самом краешке стула, еще миллиметр, и она рухнет на пол, но, видимо, ей нормально, главное — от меня подальше. — Ты ничего не поняла! И никогда не поймешь! Убирайся, к черту!
Она рваными спешными движениями собирает свои листы и конспекты и, собравшись с мужеством, все-таки почти шепотом спрашивает:
— Мне на пересдачу?
— Тебе удовлетворительно! — рявкаю я.
— Но я же…
— Ты не при чем! Просто видеть твои абсолютно пустые оленьи глазенки еще раз я просто не в состоянии. — После этого я не выдерживаю и буквально падаю на стул, закрывая лицо руками.
А Йол вскакивает и вылетает из аудитории, плевав на то, что сумка осталась здесь. Остальных я принимаю в состоянии полного анабиоза. И ни одной пересдачи не назначаю. Я хочу, чтобы меня просто оставили в покое.
Но возмездие — штука такая, что ждать себя не заставляет. На следующий день сижу себе на кафедре, бумаги заполняю, как вдруг входит Картер.
— Что за шизофрения с Йол, которую весь университет обсуждает?
— Понятия не имею, о чем ты, — говорю я, продолжая вписывать цифры в графу.
— Доводишь студентов до того, что они часами рыдают в туалете?
— Я никого не довожу, просто она дура.
— Каддини сообщил, что ты расписала им на доске устройство регистровой памяти компьютера. Удивительно, с чего это Йол его не знает?
— Мне тоже удивительно, — бормочу я и ставлю дату не на той строчке. Ох, лучше бы Картер убрался. Будто не понимает, что это он со своей не застегивающейся ширинкой виноват.
— Рад, что хоть кто-то в этом университете умный. В следующий раз решишь потерроризировать кого-нибудь своим интеллектом, начни с меня. Посмотрим, может я тоже поплачу. От умиления, например. Но к вопросу о том, кто чего не знает и не успевает. Как поживают коды для Такаши?
— Прекрасно поживают.
— Давай сюда.
Достаю сумку, но флэшку найти не могу, бросаю ее на стол, чтобы лучше видеть содержимое, но вдруг из кармашка выкатывается пузырек со снотворным. Я его таскаю с собой, чтобы дети не вздумали отравиться.
— Отвратительная идея, — сообщает Картер, подхватывая мои таблетки. Он встряхивает пузырек и обнаруживает, что осталось там совсем не много.
— Отдай немедленно.
— Спать надоело?
— Как раз наоборот, — почти бросаюсь на Шона я. — Все пьют снотворное, и ты тоже.
— Но не лошадиными дозами. Кстати, побочных эффекты: панкреатит, частичная потеря зрения…
Огибаю стол и, наконец, выхватываю пузырек.
— Не будь идиоткой. Вышвырни эту дрянь. Ты и без нее справишься, — тихо говорит мне Шон. — Есть более оригинальные способы испортить здоровье.
Мы смотрим друг другу точно в глаза, и это настолько больно, что, кажется, мои сейчас начнут кровоточить. Я думала о его словах. О том, чтобы вернуться к прошлому, вернуться к Шону, но это серьезный шаг, к тому же, есть еще Лайонел и дети.
Меня спасает секретарша, который возвращается на кафедру. С хлопком двери я отмираю и возвращаюсь к поискам флэшки. А снотворное… выбрасываю.
Честно говоря, я думала, что Шон уже ушел, но, видимо, это секретарша забежала на пару минут и снова хлопнула дверью, так как из-за спины я снова слышу голос Картера:
— Есть хочешь?
Мне странно это слышать. Я смотрю на него и понимаю, что мне представился прекрасный шанс отвлечься от забот и провести несколько минуток своего грустного времени в самом желанном обществе не свете. А Картер… он предлагает это не чтобы поиздеваться, просто… понимает, наверное.
— Да, — отвечаю я тихо.
 
Сидеть в кафе напротив Шона немножко странно. Мы молчим, и хотя тишина кажется уютной, слов тоже хочется.
— Я не желаю вести пары у Ребекки Йол, — говорю я. — Если моя выходка позволит в следующем семестре избежать назначения на ее группу, я буду только рада.
— Уверяю тебя, в университете таких девочек, как она, человек десять наберется.
— Да, но остальных я не знаю в лицо… и другие части тела, и это меня устраивает.
Картер усмехается, и чтобы не улыбнуться в ответ, я начинаю потягивать из трубочки молочный коктейль. Ну, вы же понимаете, раз я отказалась от снотворного, кофеин мне противопоказан.
— Советую, очень советую тебе это пережить. Она всего лишь первая из встреченных тобой проблем подобного рода.
Нет, Картер, она всего лишь первая из твоих "студенток после меня", о которой я знаю. Вот что меня бесит. А еще у меня есть официальный повод ее третировать, и не делай вид, что ты из мантры о трех обезьянах: слеп, глух и нем, да и в принципе идиот. Снова сую в рот трубочку, дабы заткнуть его хоть чем-нибудь и не высказать все, что думаю.
— Может быть, когда после смерти Керри пройдет время. Когда станет легче, я и смогу…
— Джоанна, легче не станет. Так случилось. И, больше скажу, случится еще не раз. Те, кто нам дорог, оставляют отпечаток, это естественно.
— Тогда зачем мы вообще привязываемся к людям? Зачем доверяем им, если они все равно уходят, причиняя боль? — Дьявол, я не могу поверить, что задала этот вопрос Шону Картеру.
— А ты бы предпочла не знать Керри? — спрашивает он.
— Стыдно признаться, но такая мысль меня посещала, — шепотом признаюсь я и отползаю подальше, а затем и вовсе вжимаюсь в спинку стула.
— Нет, Конелл, ты не сможешь избегать контактов с людьми, страшась обжечься. Ты не из таких.
Меня его слова и радуют, и раздражают. Все, что содержит в себе фразу "ты не сможешь", — моя персональная красная тряпка. После подобных утверждений я каждый раз с удвоенным усердием бросаюсь отстаивать свою точку зрения.
— Ты… ты просто не понимаешь… Картер, знаешь, я никогда этого никому не рассказывала, но там ничего нет. Помнишь, у меня была клиническая смерть? Так вот, там ни света, ни туннелей, ни мертвых, ни живых, ни Бога, ни Дьявола, ни рая, ни ада, ни чистилища. Это невозможно постичь, но факт. И Керри нет… Она ушла бесследно, не оставив ничего, кроме трех карапузов, убитого горем вдовца и… и меня. Шон, смерть это не переход в лучший мир, это конец всему. Она абсолютна и никоим образом не исправима.
Но вдруг Картер поднимается со стула так резко, что ножки неприятно скрипят о плитку пола, привлекая к нам внимание окружающих и недовольство официантов.
— Не рассказывала, и лучше б и дальше молчала, — рявкает Шон. А его глаза черны и холодны так, что кровь в жилах стынет. В этот момент в нем нет привлекательного ничего. Совершенно. Жутко, совсем как раньше. Давно я его таким не видела. — Я ничего не хочу об этом знать, Конелл. Ясно?!
И он уходит. А я остаюсь наедине с букетом осуждающих взглядов. Ну еще бы!
Итак, я отказалась от сна. В смысле, от снотворного, конечно, но, собственно, таким образом я избавилась и от отдыха тоже. Тадам, в общем я больше не сплю. Пока Лайонел и дети наслаждаются покоем и умиротворением, я зависаю по ночам на портале бабочек и осуществляю мечту Каддини: мы переписываемся даже в четыре утра. Но еще это означает, что днем я напоминаю ходячее привидение. Сама не понимаю, как женщине с синяками под глазами точно от побоев безропотно выдают детей! Ах да, может всему виной то, что мне все еще высказывают свои сожаления по поводу несостоявшейся свадьбы. Наверное, они полагают, что я из-за Ашера убиваюсь. Или, может, люди таким образом пытаются подорвать мою женскую самооценку? О, ради Бога, если вы хотите со мной посоперничать, то возьмите понянчить денек-другой трех карапузов, а я на вас посмотрю. По выходным Лайонел возит детей в Ньюкасл навестить родителей Керри, а у меня праздник. Точнее, праздник у Шона, ведь в это время я пишу проекты для него. В общем, хотите посоперничать со мной как с женщиной или, может быть, у вас для этого недостаточно стальные яйца? Ха.