Приручить Сатану (СИ)

***
Остин Рейнтунг был выходцем из Техаса и с самого детства занимался тем, чем традиционно принято заниматься в этом штате США, а именно разведением коров. Он появился на свет в тогда ещё совсем маленьком, недавно основанном городке под скромным названием Остин, и получил имя по месту своего рождения, за что потом не раз проклинал родителей и других нерадивых родственников, которые предложили подобную идею. Не сказать, чтобы ему не нравилось это имя, оно даже звучало как-то особенно благородно и весьма под стать будущему ковбою, но оно было таким до ужаса банальным, что никакие красота и благородство не могли успокоить тёмного рыцаря быков и коров. При всём количестве тех самых родственников, которые предложили назвать мальчика в честь столицы штата, Остин был единственным ребёнком в семье и всегда оставался таковым при огромном количестве дядюшек, тётушек, двоюродных дядюшек, двоюродных тётушек, двоюродных братьев, сестёр и так далее, и так далее. Его «единство» в семье шло ему: Остин, начиная со школьного возраста, был окружён ареалом таинственности и загадочности, нередко бродил в одиночестве по окрестностям города, пропадая там на несколько дней, и у каждого встречного неизбежно вызывал чувство скрытой угрозы. Так довольно часто облик человека вселяет нам определённую уверенность в его характере, и так же часто мы сталкиваемся с их несоответствием. То же самое произошло и с Остином: у него были густые чёрные кучерявые волосы и светло-серые глаза, которые оставляли после себя неприятное ощущение холодного металла, потому что смотрели как-то очень равнодушно, если не сказать бездушно, и безжизненно, и этот контраст, по обыкновению, вызывал целую бурю эмоций в душе, итогом которой, как правило, был бессознательный страх непонятно перед кем или чем. Он был не очень высок, крепкого телосложения и при этом довольно сильно сутулился, почти загребая длинными руками землю, за что соседские дети прозвали его орангутангом; Остин не обижался на эту кличку: наоборот, она почему-то вызывала у него некоторую гордость — такую гордость испытывает бедняк, когда говорит о своей бедности.
Желание ли соответствовать созданному образу, острая ли нехватка адреналина в крови или же действительные стремления души выплеснуть накопившиеся в ней обиды побудили Остина к началу террора, неизвестно, однако одним тёплым летним днём, когда кто-то из его несколько развязных и нахальных сотоварищей неосторожно сказал, что работа обезьяной в цирке принесла бы ему гораздо больше денег, чем работа ковбоем, рука Остина впервые взялась за нож. Он ничего не сделал — он не собирался никого убивать, — и недальновидный юноша отделался лишь испугом и глубокой царапиной на руке, однако то чувство, то странное удовольствие при виде чужого страха, которое он испытал, держа лезвие в опасной близости от сердца, пробудило в нём нечто, крепко спящее до этой поры. Остин не стал дожидаться решения дела, если таковое вообще было, увёл со двора отца пасшуюся там совсем молодую, едва объезженную лошадь и пустил во весь опор, только её и видели. Рыжие каньоны сменялись зелёными прериями по берегам голубых рек, громыхали под подкованными копытами каменные мосты, взлетала из-под лошадиных ног дорожная пыль, и вот уже Остин был далеко-далеко от своего родного города — по крайней мере, так ему казалось. Кроме ножа и лошади, у него с собой ничего не было, и эта мысль, что он один в этом мире и совершенно гол, как сокол, странным образом заставляла сердце биться всё быстрее и быстрее в предвкушении полной опасностей и приключений жизни.
Когда Мэри (так звали лошадь Остина) совсем выбилась из сил после долгого непрерывного бега и они остановились на ночлег в небольшой пещере где-то в горах, он впервые со времени своего побега задумался над тем, что ему дальше делать. Вариант возвращения даже ни разу не пришёл ему в голову, настолько абсурдным он ему казался. Опьянённый настоящей свободой, Остин забыл про чувство голода и жажды и, как бы сильно он не хотел сейчас есть и пить, ни за что на свете он не вернулся бы назад. Бывают иногда в жизни такие моменты, когда вдруг, ни с того ни с сего, человек ставит точку в определённом периоде своей жизни и начинает всё с чистого листа, хотя до этого никогда над этим не задумывался, и всё происходит так быстро и молниеносно, что только спустя несколько лет приходит осознание, насколько кардинально поменялась тогда жизнь. То же было и с Остином: поддавшись внезапному, совершенно спонтанному порыву в свои семнадцать лет, он и представить себе не мог, что следующие тридцать он проведёт, скитаясь по всем штатам Америки в поисках адреналина.
 
Конечно же, читатель непременно хочет знать, что это значит — «скитаться по штатам в поисках адреналина». Что ж, извольте. Едва рассвело, чертовски голодный, но вовсе не злой, а лишь слегка раздражённый Остин на всех порах помчался туда, где еле заметно сверкала в лучах восходящего солнца железная дорога. По ней из-за горизонта, казалось, совсем-совсем медленно полз длинный и тяжёлый поезд, дымя в воздух, словно сигарой, толстой трубой. В голове Остина не было никакого плана, до последнего момента у него не было даже идеи, что конкретно он хочет сделать, лишь странное, необъяснимое желание вытворить что-нибудь этакое, что заставит сердце биться сильно и быстро, как в агонии, ну или, в крайнем случае, сделает его сытым.
Когда голова поезда поравнялась с Остином, он одним ловким движением, прямо с лошади схватился обеими руками за край ничем не закрытой оконной рамы и, неприятно стукнувшись всем телом о железный каркас, повис над стремительно мелькающей под ним землёй. Испуганная грохотом тяжёлой махины Мэри удалялась всё быстрее и быстрее, пока не превратилась в маленькую чёрную точку, и лишь тогда Остин будто нехотя встрепенулся, вспомнил, что он хотел сделать, и залез в вагон.
Внутри было не очень оживлённо; может быть, Остину просто повезло, но то ли пассажиров было мало, то ли все они были разморены жарой Техаса и не спешили обращать на нового попутчика внимание, тем не менее, когда он неспешно и несколько вальяжно вошёл в вагон, демонстрируя нож в правой руке, все только повернули головы в его сторону, тихонько вскрикнули, но, когда прикинули в голове соотношение сил и намерений неожиданного гостя, мирно разошлись по другим вагонам, так что Остин даже несколько расстроился. Оставленные пассажирами вещи, в особенности еда, естественно, по мнению начинающего преступника, лежали плохо, а потому вскоре отправились либо в карман, либо в рот Остину. Надо признать, что взял он немного: кто-то из пассажиров по неосторожности оставил пистолет, правда, незаряженный, но Остин всё равно забрал его; из платка какой-то женщины он сделал себе нечто наподобие мешка, куда отправились и другие столь необходимые для выживания вещи, как верёвка и фляга, а больше ничего полезного он не нашёл.
Через некоторое время в вагон вошло несколько кондукторов и растерянно остановилось в дверях, явно не представляя, что делать с новым пассажиром: просить заплатить за проезд было бы глупо, покинуть поезд на ближайшей станции тоже, а на задержание не было существенных поводов, так как молодой человек внешне вёл себя достаточно спокойно. Некоторое время они молча переглядывались, пока Остин весьма холодно и отстранённо, словно нехотя, не задал в воздух вопрос, собственно, ни к кому не обращаясь: «Не подскажите ли, господа, через сколько остановка?» «Минут тридцать-сорок, не больше», — прерывающимся голосом ответил один из кондукторов, которого старательно подталкивали в спину его коллеги. «В таком случае, господа, накормите меня за эти тридцать-сорок минут так, — медленно протянул Остин, отодвигая дулом пистолета штору и выглядывая в окно, — чтобы я больше никогда в жизни не покушался на ваш поезд». Столпившиеся в проходе люди непонимающе переглянулись; кто-то собрался незаметно улизнуть, очевидно, чтобы заблокировать выход преступнику, но не успел: лезвие ножа остановилось в двух миллиметрах от шеи. «Советую вам быстрее понять смысл моих слов, иначе я начну объяснять на языке ножей и пистолетов», — и Остин медленно обвёл взглядом присутствующих.