Приручить Сатану (СИ)

— Дунечка, ты чего такая хмурая? — весело спросил Саваоф Теодорович, закинув ногу на ногу. Девушка вспыхнула от негодования, заметалась глазами в поисках поддержки, а затем снова побледнела. — Прекрасный вечер в прекрасной компании, что ещё можно желать?
— Я Вам не «Дунечка», — дрожащим от возмущения голосом сказала она, сжимая свои маленькие изящные ладошки в кулачки.
— О, я вижу, ты не в духе. Прости, не хотел обидеть. Однако… я думал, что по старой дружбе ты встретишь меня… более тепло. Так как изволите, чтобы к Вам обращались, Дунечка? — с нескрываемой усмешкой спросил Саваоф Теодорович и несколько развязно откинулся на спинку дивана.
— Ты знаешь её? — шёпотом спросила Ева у Саваофа Теодоровича, на что получила ещё одну несколько высокомерную ухмылку.
— Ещё как знаю, ещё как…
— «Евдокии» будет вполне достаточно, — процедила сквозь зубы Дуня, стараясь не смотреть в тёмные глаза Саваофа Теодоровича. Тот громко засмеялся, хотя Еве было непонятно, что именно его так рассмешило.
— Что же, и на «Вы» обращаться? Добро, добро… — он снова засмеялся, поглаживая усы. Остальные, казалось, не замечали этой сцены. — Ева, Евдокия, ещё одна Ева — сплошные Евы в моей жизни. Прямо судьба какая-то!
— И пока ни одна из них… Впрочем, опустим, — начал было Гавриил, но оборвал сам себя.
— Нет уж, мой милый друг, договаривай, — Саваоф Теодорович щёлкнул пальцами, и чайник, стоящий на маленьком кофейном столике, вдруг поднялся и наполнил две чашки чёрным чаем. От удивления у Евы расширились глаза; она косо посмотрела на остальных, но те либо не заметили, либо сделали вид, что не заметили. — Раз уж начал фразу, так надо закончить.
Гавриил замялся, очевидно, на ходу придумывая что-то другое.
— Я лишь хотел сказать, что пока все Евы в твоей жизни отличаются удивительной чистотой души, неважно, приобретённой или нет.
Саваоф Теодорович громко расхохотался.
— Ну да, ну да, «чистотой души», — пробормотал он, глянул на Дуню и снова засмеялся. — Послушал бы я тебя, когда… А хотя, неважно.
— Нет уж, мой многоуважаемый брат, изволь сказать, что ты хотел, — поддел Саваофа Теодоровича Михаил, отзеркаливая его позу на диване напротив. Тот довольно усмехнулся.
— Я лишь хотел сказать, что в дни нашей с Дунечкой дружбы… Ах да, простите, Евдокией, — перебил сам себя Саваоф Теодорович. — В дни нашей дружбы вряд ли могла идти речь о какой-то чистоте души.
Ева покосилась на Дуню: она сидела белая, как полотно.
— Может быть, но когда это было? — как ни в чём не бывало сказал Гавриил, и его словам Ева удивилась больше, чем состоянию Дуни. — Людям свойственно меняться.
— Не так кардинально, — усмехнулся Саваоф Теодорович куда-то в чашку. Краем глаза Ева заметила, как Бесовцев откинулся на спинку дивана и выпустил под потолок густое облако дыма, вскоре превратившееся в нечто наподобие дракона.
— Всё может быть, — так же меланхолично заметил Гавриил, опускаясь рядом с Надей. — Тебе ли этого не знать? Сколько в твоей жизни было разных сюрпризов? Ранель, например, — Бесовцев, услышав имя Ранеля, замер, но на Гавриила не посмотрел, — или твой старый друг Гораций. Тебя окружают сплошные исключения.
— Да, — тихо сказал Саваоф Теодорович, на мгновение о чём-то задумавшись. — Да, ты прав. Но, наверное, самым большим исключением для меня даже спустя столько лет остаётся мой родной брат.
— Я? — удивлённо поднял брови Михаил, откинув со лба упавшие пряди, и улыбнулся.
— Да, ты, — с такой же лёгкой улыбкой на губах ответил Саваоф Теодорович, чуть прищурившись. — Самый взрослый среди нас, самый умный: всё знаешь, ничего не ищешь.
— А чем же я заслужил статус исключения, если не секрет? Сомневаюсь, что своей зрелостью, — спросил Михаил, закинув ногу на ногу и скрестив руки на груди. В жёлтом свете лампы его острые черты как будто сгладились и стали несколько мягче.
— Ты помнишь?
Михаил остановился взглядом на одной точке, очевидно, пытаясь понять, что имел в виду Саваоф Теодорович.
— А, ты об этом, — он взял со стола чашку чая и поднёс к губам. — Конечно, помню. Такое вряд ли можно забыть.
 
— О чём вы? — тихо спросила Ева Саваофа Теодоровича. Она была ещё не совсем уверена, что проснулась.
— Это долгая история, — глухо пробормотал он, потягивая спину, — но, я думаю, мы можем её рассказать. Как думаешь? — спросил Саваоф Теодорович у Михаила.
— Думаю, да. Только пусть госпожа Ева не принимает её близко к сердцу, — и Михаил усмехнулся одним уголком губ, совсем как Саваоф Теодорович.
***
Там, где они находились, не было никого, кроме них: впрочем, по-другому быть и не могло. Свирепый северный ветер развевал волосы двух юношей, стоящих на голом горном плато, нещадно трепал их большие сильные крылья и бросал им в лицо мелкий колючий снег. Они были похожи друг на друга как две капли воды: рост, фигура, черты лица — всё было одинаковое, только у одного из них волосы, до этого, как и у брата, золотые, почему-то почернели и стали цвета угля.
— Очнись! — крикнул тот, что с русыми волосами. — Вспомни, кто ты!
— Я прекрасно помню, кто я, мой дорогой брат, — ответил черноволосый близнец, стараясь перекричать голос ветра. — И, знаешь, могу сказать лишь то, что я больше не вы. У нас своя дорога, свой путь, который мы выбрали, и я не дам кому-то лишать нас свободы.
— Посмотри на себя, во что ты превратился, — с искажённым от гнева лицом бросил светловолосый брат, хлопая огромными, похожими на орлиные крыльями, которые в грозовых сумерках казались почти каштановыми. — У тебя даже волосы почернели.
— Знаешь что, Михаил, — юноша с чёрными волосами отвернулся от близнеца и посмотрел куда-то в просвет между гор. — Запомни, пожалуйста, раз и навсегда: любому творению свойственно меняться, даже гора со временем превращается в камень, и я не исключение. Пойми, что я уже не тот.
— Не говори так, Люци! — казалось бы, эти слова должны были разжалобить Михаила, но они не вызвали в нём ничего, кроме гнева. — Всё меняется, это правда, но всегда есть путь назад. Сверни, пока не поздно!
— Для тебя я больше не «Люци», — прошипел сквозь зубы темноволосый юноша, оборачиваясь на брата. — Ну же, скажи моё имя. Хоть раз за всю бесконечность скажи его так, как оно есть на самом деле!
Михаил плотно сжал губы, тщетно стараясь подавить в себе очередную волну ярости.
— Я не хочу оказываться с тобой по разные стороны баррикад.
— Скажи моё имя.
— Я не позволю тебе пасть. Сегодня я верну тебя назад, и мне всё равно, какой ценой.
— Скажи моё имя.
— Ты просто…
— Скажи моё имя, Михаил!!! — что есть мочи крикнул темноволосый брат, в гневе ударяя такими же чёрными, как перья ворона, крыльями о холодный мёртвый камень. — Скажи его хоть раз в жизни! Полностью! Таким, какое оно есть!
Можно было видеть, как на лице Михаила ходили желваки.
— Ты не уйдёшь отсюда, Люцифер.
— Вот именно, — едко улыбаясь, прошептал юноша брату в лицо. — Вот именно. Лю-ци-фер. «Светоносный», «сын утренней зари». И, поверь мне, моя звезда взойдёт.
— …на тёмном небосклоне ночи, — равнодушно заметил Михаил, наблюдая за кривым отражением себя. Люцифер тихо усмехнулся и отодвинулся.
— Что ж поделать, иначе звезды не будет видно, — он ушёл назад и подставил ладонь северному ветру: пара снежинок тут же упала на неё, но не растаяла. — Так что будь так добр, братец, пропусти меня: там, внизу, куда не ступает твоя ангельская нога, меня ждут те, кто хочет свободы.
Посчитав, что разговор окончен, Люцифер направился к обрыву, как вдруг какая-то невидимая сила порывом ветра откинула его назад.
— Ты не понял меня, брат? — спросил ровным голосом Михаил, слепо глядя перед собой. — Ты никуда не уйдёшь.
Люцифер медленно поднялся и отряхнулся. Его длинные чёрные волосы намокли от снега, и от этого, казалось, стали ещё темнее.
— Я не могу понять тебя, братец, — у Люцифера были красивые ярко-зелёные глаза, такие же, как у Михаила, только смотрели они по-другому: колюче, цепко, зло. — Ты вроде любишь меня… Желаешь мне добра… Так в чём дело? Почему ты так не хочешь, чтобы я ушёл и стал свободным?