Когда-то там были волки

— Это еще зачем?
— Редко удается устроить наблюдательный пункт с таким хорошим видом на волчье логово. Оттуда удобно следить за ними.
— И зачем мне это?
Мало кому в этом мире выпадает возможность посмотреть на волков в живой природе. Это ни с чем не сравнимое зрелище. Я пытаюсь заставить тебя переменить отношение к ним, Дункан.
Я буквально слышу, как он размышляет.
— И когда именно приходить?
Укрытие сделано из бревен и вмещает всего двух-трех человек. Низкое строение с покрытой травой крышей сливается с окружающим пространством, а из узкого смотрового окна во все стороны видна холмистая местность, занимающая часть юго-восточных склонов горного хребта Кернгормс.
Здесь действительно совершенно дикий край.
От необозримой дали захватывает дух. Я чувствую себя песчинкой, отделенной от цивилизации миллионами километров.
Я уже много дней не была на базе, потому что отсюда в бинокль видно, как стая Еленши собирается у логова в ожидании потомства. Мать, Номер Восемь, забилась в нору, которую вырыла вместе со своим партнером, и не выходит оттуда целых шесть суток. Это, скорее всего, значит, что детеныши уже родились и вот-вот вылезут наружу. Остальные четыре волка, включая Номер Десять, возвратившуюся из долгого странствия, держатся поблизости. Все утро я наблюдаю, как двое из них резвятся, одна волчица с восторгом таскает в зубах длинное белое лебединое перо и наступает на него лапой, а самец-вожак без конца носится за тенями от облаков. Самец Номер Четырнадцать, наш самый старый волк, невозмутимо посматривает на них, тогда как бдительная Номер Десять крадучись расхаживает туда-сюда по берегу реки, завороженная чем-то в воде. Наблюдая за ними, я все яснее осознаю, что даже приблизительно никогда не пойму тайн волчьего сознания, и улыбаюсь глупому подростку внутри себя, самонадеянно полагавшему, будто он может раскрыть секреты серых хищников.
Дверь с грохотом распахивается, и я чуть не подпрыгиваю от неожиданности.
— О господи, Дункан.
Чтобы войти в маленькое помещение, он сутулится и выглядит при этом совершенно растерянным — что я здесь делаю?
Надеюсь, он воспринимает приглашение как попытку примирения и не догадывается, что на самом деле это тактический ход.
Дункан неуклюже втискивается внутрь, оставаясь около двери. Садится как можно дальше от меня. Передавая ему второй бинокль и показывая, куда смотреть, я улавливаю, как едва заметно меняется выражение его лица — движение глаз, подергивание губ. Я наблюдаю, как двигаются его руки, как он занимает собой пространство, пытаюсь изучить его, как волки изучают свою жертву, расшифровать его жесты и гримасы. Чего бы мне это ни стоило, я выясню правду о той ночи. Если потребуется к нему подлизываться, что ж, я не гордая.
— Это стая Гленши, — говорю я. — Они ждут, когда размножающаяся самка принесет приплод.
Дункан спокойно наблюдает за ними, глядя то на одного волка, то на другого.
— Только четверо?
— И мать в логове.
— Кто из них вожак?
— Размножающийся самец Номер Семь, вон там подальше слева.
— Что он делает?
Я перевожу бинокль на Седьмого, который, держа палку передними лапами, грызет ее и пытается с ней бороться, и пожимаю плечами.
— Играет.
Дункан хмурится.
— Они не кажутся такими уж страшными. — Он искоса поглядывает на меня. — Но, с другой стороны, ты тоже.
Я не знаю, что на это ответить. Двоим в тесном помещении жарко и душно.
— Кто тебе сказал, что меня следует бояться?
— У меня своя голова на плечах.
Предполагалось, что я должна с ним сблизиться, и вот пожалуйста: я только раздражаюсь.
— Отличное замечание, особенно из твоих уст. — Я смахиваю челку с потного лба. — Я знала, что ты не можешь быть таким милягой, как кажешься. Ангелов не бывает.
— Что с тобой случилось? — спрашивает Дункан.
— Ничего, — со злостью бросаю я и наношу ответный удар: — А что случилось с твоей ногой?
Ответа я не ожидаю, но он объясняет:
— Мой отец хватанул по ней крикетной битой и размозжил мне бедро. Мама не хотела злить его еще больше, отвозя меня в больницу, а потому перевязала сама как могла, и кость срослась неправильно.
 
Мне становится нечем дышать. Гнев потухает мгновенно до последнего уголька, в горле встают слезы, и мне приходится сдерживаться, чтобы не потянуться к нему.
— Сколько тебе было? — спрашиваю я как можно более ровным тоном.
Он пожимает плечами.
— Не помню. Тринадцать, кажется.
Начинается дождь, о чем тучи предупреждали меня целый день.
— Неумолимая погода, — бормочу я, огорченная и неуверенная, что надо делать, что говорить. Я снова ошиблась в отношении него.
— «Ведь может лето на плато и услаждать, как мед, и лютовать, как кнут», — цитирует Дункан стихотворение Нэн Шеперд.
— Много ли найдется полицейских, которые знают поэзию? — говорю я, смахивая мошку с лица — даже при закрытой двери надоедливые твари умудряются проникнуть внутрь. Кажется, я испытываю облегчение оттого, что мы ушли от темы крикетных бит и сломанных костей, и ненавижу себя за малодушие.
— Думаю, много.
Я качаю головой:
— Я таких не знаю.
— Дай догадаюсь — твой отец коп?
— Мама. И она не из тех, кто читает стихи. Правда? А из каких?
— Из тех, кто, заподозрив неладное, принимает меры, а не кукует всю ночь в машине, дожидаясь, когда в доме произойдет преступление.
В ответ на это следует тишина.
И я понимаю, что, вероятно, больше всего не могу простить ему именно этого: бездействия.
— Она много рассказывает тебе о своей работе? — интересуется Дункан.
Я пожимаю плечами.
— Я к тому, что любому мало-мальски толковому детективу известно: нельзя арестовывать человека, если ты не сможешь засадить его за решетку, если у тебя нет железных доказательств его вины или если после этого он пойдет домой и пуще прежнего выместит злобу на жене. Иногда дело заканчивается убийством.
Я удивленно смотрю на него.
— Так случилось с твоими родителями? Он снова поворачивается к волкам. Кивает.
— А ты пытался защитить мать.
— Нет, — говорит Дункан. — Не пытался. В тот раз нет. В тот день я точно истукан смотрел, как он забивает ее до смерти.
Внутри у меня пробуждается болезненное узнавание.
Дункан продолжает:
— Я убил своего отца, вовсе не защищая себя или кого-то другого, как потом сказали на суде. Защищать было уже некого. Думаю, тебе следует это знать.
— Почему же тогда?
Он дергает челюстью.
— Из мести. Из ненависти. Он уже был мертв, когда я взял ту же самую крикетную биту и размозжил ему череп.
Я с трудом глотаю, щеки горят. Слова слетают с языка без моего согласия:
— А мою сестру искалечил муж.
Дункан резко поворачивает ко мне голову:
— Что?
— У меня есть сестра-близнец.
Он выпускает воздух из легких.
— Извини, — с запинкой произносит он. — Мне очень, очень жаль. Прости меня.
Я испускаю сдавленный смешок.
— За что? Ты же не виноват. — Я поднимаю к глазам дрожащую руку, давя пальцами на веки. Меня снова начинает тошнить. — Это перевернуло всю мою жизнь, — признаюсь я. — Я стала такой, что и представить себе не могла. Я хотела убить его. Ужасно хотела. Словно одичала. Дункан, я… ты не представляешь, каким нежным созданием я была раньше. Я верила, что в мире разлита магия, а сейчас я просто… жесткая злая женщина.
— Ты и сейчас нежная, — отвечает он. — Притворяешься черствой, но все твои поступки выдают доброту.
В конце концов я начинаю плакать.
Мой рука ложится на живот, где уже намечается небольшая выпуклость. Нужно заставить себя убрать ее оттуда, или меня уничтожат.
Может быть, в другой жизни.
Ладонь Дункана, большая и теплая, лежит на моей пояснице, и мне следовало оказать ему такую же поддержку.
— А где сейчас твоя сестра?
Я вытираю глаза.
— Дома.
— В Голубом коттедже? — От растерянности он хмурится. — Я не знал, что ты живешь не одна.