Ноктикадия (ЛП)

Он схватил меня. Человек в маске.
Пульс участился, когда я вспомнила все эти фильмы про серийных убийц, где жертва оказывалась прикованной в подвале. Ужас от этой мысли подтолкнул меня к побегу, и я дернулась за наручники, пытаясь просунуть в них руку. Кожа саднила и горела, я дрожал от усилий, сгибая руку, чтобы уменьшить ее насколько возможно.
От напряжения боль в черепе усилилась, и я бросила попытки убежать, чтобы потереть пульсирующие виски.
— Вы можете просто попросить ключ.
При звуке глубокого голоса я резко вдохнула, и тень справа от меня сместилась, появившись в поле зрения. Странный ток пробежал по моей коже, поглощая мой страх, когда я увидела его.
Черные брюки. Белая рубашка на пуговицах. Ужасающе красивое лицо. Давление в комнате, казалось, изменилось, его присутствие пронизывало пространство, как темная буря.
 Профессор Брамвелл? 
В голове пронеслось миллион вариантов, но ничто не вызывало знакомых воспоминаний о том, что произошло накануне. Мой профессор похитил меня?
Я вспомнила, как он защищал меня за ужином. Не может быть.
И все же напряжение нарастало в моем теле, когда он направился ко мне, а в голове билось желание сделать что-то. Свет отражался от металлического ключа, когда он протягивал его мне. Черные кожаные перчатки, которые он надел, заставили меня усомниться. Возможно, я насмотрелась криминальных сериалов, но мне пришла в голову только одна причина, по которой человек может носить черные перчатки. Он опустился на колени рядом со мной, и, услышав щелчок наручников, я выдернула руку и отпрянула к изголовью кровати, подальше от него.
— Вы надели на меня наручники?
— Вы, видимо, страдаете лунатизмом. — Он поднялся с пола и, засунув руки в карманы, направился к двери камеры, которую толкнул, как бы давая мне понять, что я могу уйти.
— А камера?
— Я не мог отвести вас в свой кабинет. Или в общежитие. Эти камеры соединены с моей лабораторией. Полуночная лаборатория находится двумя этажами выше нас.
— Вы же не храните здесь трупы?
— Нет. Я не храню здесь трупы.
Мой желудок немного успокоился, так как по-прежнему ничего не имело смысла.
— Что случилось?
— Вас накачали наркотиками.
Я потерла красный след, оставшийся на запястье от наручника.
— Как? Чем?
— Ноксберри.
Из меня выдохнули воздух. Ягоды? Черт. Дерьмо!
— Откуда вы знаете?
Он скрестил руки и прислонился к железным прутьям камеры.
— Ночью у вас было несколько приступов рвоты. Я сделал лакмусовую пробу. Специфический для ферментативной реакции, которая встречается только в ягодах.
О, Боже, не только мысль об этом была унизительной, но и щекотание в животе и груди подсказали мне, что в любую секунду может начаться второй раунд.
— Значит, я... я заражена Ноктисомой?
— Как каждый мотылек не обречен на заражение, так и каждая Ноксберри не обречена.
— А откуда вы знаете? — Как только я произнесла эти слова, ответ сам пришел ко мне. — Вы изучали мою рвоту?
— Там были бы следы личинок. Яйца. Я не увидел ни того, ни другого под микроскопом.
И снова мысль о том, что профессор Брамвелл изучал мою рвоту, показалась мне хуже, чем то, что он приковал меня наручниками к кровати в помещении, которое когда-то, наверное, было тюрьмой. Безумие, но таково было мое душевное состояние в тот момент.
— О, Боже. Я ничего не помню. Как меня тошнило. Как меня сюда привезли.
— Ноксберри — очень сильный галлюциноген. Более сильный, чем любой существующий природный наркотик. Только связь с Ноктисомой не позволяет злоупотреблять ими чаще. В противном случае, я думаю, они были бы нарасхват на братских вечеринках по всему кампусу.
Я провела рукой по лбу, пытаясь представить, в какой момент вечера я могла оказаться под действием наркотиков. Чизкейк. Там были ягоды. И напиток. На вкус он был как чизкейк.
— Зачем кому-то пичкать меня наркотиками?
Он нахмурил брови, глубоко вздохнул и — Боже, порази меня — я увидела глубокие борозды мышц на его груди, где он расстегнул рубашку. Это напомнило мне о том дне, когда я наблюдала за ним, метающим ножи в лесу. Мышцы на его руках. Пот. Но он чертовски хорошо владел этими ножами. Стал бы он метать ножи в меня?
 
К сожалению, в голове все еще стоял густой туман, не позволявший уследить за этим человеком, если у него действительно есть что-то зловещее в руке.
— Почему — это сейчас неважно. Вопрос, который вы должны задать сейчас, — кто?
 Неужели он признался, что это был он? 
— Полагаю, у вас нет никаких предположений?
Он снова засунул руки в карманы и отошел к стене напротив меня.
— Спенсера Липпинкотта обвинили в том, что он дал другой студентке ягоды. После этого она заявила, что он напал на нее.
— Мел.
— Да. — Он повернулся и снова зашагал к решетке камеры, взад-вперед, как он обычно делал, когда читал лекции.
— Она никогда не упоминала о ягодах. И он тоже.
Остановившись, он бросил на меня взгляд, как бы говорящий: «Ну что ты, Лилия, ты же умнее». Обычно я была умнее, но помимо того, что я чувствовала себя плохо, я почему-то чертовски хотела есть.
— Он бы не стал, по понятным причинам. И я подозреваю, что она не знала.
— Откуда вы знаете?
Его челюсть сдвинулась, в глазах ничего нельзя было прочесть, когда он уставился на меня. Он не собирался мне говорить.
Скрестив руки в упрямом сопротивлении, я покачала головой.
— Спенсер бы так не поступил.
— Я же говорила вам, что милый и искренний не сочетаются, когда речь идет о Спенсере. А теперь мы снова ввязались в скандал.
— Как?
— Камеры засняли, как я уношу вас.
Мучительное зрелище прорвало мою концентрацию. Я, потерявшая сознание в его объятиях, когда он нес меня через сад. Сад. Да, я это помнила. Прогулка по саду со Спенсером. И с мужчиной. Человек в маске.
— В Кентерберийском саду есть камеры?
Он потер челюсть, как будто недовольный тем, что у меня не хватает мозгов, как будто это была моя вина. Может быть, то, что мне дали, и не заразило меня, но несколько мозговых клеток оно точно убило.
— На стоянке, где была припаркована моя машина, есть камеры.
— Я спрашиваю, потому что я кого-то видела. В саду. Человека в птичьей маске.
— Птичья маска?
— Не птичья маска, а одна из тех чумных масок, которые носили доктора.
Нахмурившись, он снова посмотрел на меня. —Вы видели кого-то в чумной маске?
— Да. Он стоял у мавзолея. — Раздражающая, медленная капля воспоминаний вливалась в меня, насыщая меня по одному эпизоду за раз. — Потом Спенсер убежал. Навстречу ему. У меня закружилась голова, и я упала. Человек в маске стоял надо мной.
— Видел ли Спенсер нападавшего в маске?
 Видел ли? Или он преследовал его только ради меня?  
— Я не могу сказать точно.
— Снимал ли он маску в какой-либо момент?
— Нет. Я все время теряла сознание. Вы видели его, когда нашли меня?
— К сожалению, нет. Я услышал крик. Когда я нашел вас, вы лежали без сознания. Больше никого не было. Он к вам прикасался? — Вопрос прозвучал жестко, словно сама мысль об этом его возмутила.
Прикасался? Не то чтобы я помнила. Я не могла вспомнить даже кончики пальцев на своей коже. Я покачала головой, напрягая слишком много мозговых клеток, пытаясь вспомнить хоть одну деталь, кроме этой маски.
— Клянусь, я видела его.
— Ноксберри довольно силен. Возможно, вам показалось...
— Я видела его раньше. По всему кампусу. Он наблюдал за мной.
Он уставился вдаль, как будто глубоко задумавшись.
— Вы ходите во сне.
Это был не вопрос, но я все равно ответила.
— Да.
— Вы принимаете какие-нибудь лекарства?
— Нет.
— Вы чувствуете усталость в течение дня?
Я поняла, к чему он клонит, и, закатив глаза, ответила:
— Иногда. Послушайте, у меня нет галлюцинаций, ясно?
— Я просто предполагаю такую возможность, мисс Веспертин. Вы не сталкивались в последнее время с чем-нибудь, связанным с чумой? Может быть, чтение? Изображение маски?