Я Распутин (СИ)
– После смерти отлежусь – буркнул я, опуская взгляд. Ноги босые, но я хотя бы одет. Серые полотняные штаны, холщовая рубашка.
– Пророчество, сейчас будет пророчество – послышалось возбужденное перешептывание публики.
Кажется, Распутин часто выдавал прорицания после своих приступов. А мне что выдать?
Я взял под руку зардевшуюся Лохтину, потянул ее к печке. Тихо спросил:
– Что, из дворца есть известия?
– Пока нет, ждем курьера. Вы же помните, отче, о своем обещании?
Черт, еще какое-то обещание всплыло! Я поморщился, вздохнул. Повисла пауза.
– Нет, никак нельзя нарушить слово, данное помазаннику Божьему!
Народ опять зашушукался. Я что-то пообещал Николаю за номером два, но что?
– Слово Распутина – крепче стали. Раз сказал, значит сделаю. Ольга Владимировна, голубушка, – я понизил голос. – После приступа в голове полный туман. Сегодня портянку хотел навернуть – так не вышло!
Лохтина удивленно на меня посмотрела. То ли поразилась голубушке, то ли туману.
– Я пришлю Авдея, он поможет, – она помолчала и так же тихо спросила: – Отче, а были вам какие новые видения?
– Были! – громко ответил я, поворачиваясь к гостям. – Бог ниспослал мне доброе видение. В следующем месяце будет долгожданное облегчение крестьянам. Разрешат выходить из общины, выделят землицу.
Народ пооткрывал рты.
– Об том уже давно разговоры ведутся, – вперед вылез худой мужик в визитке и с котелком в руках. – Какое же это откровение?
– Ты чьих будешь? – рявкнул я, входя в образ.
– Ваш тезка. Григорий Бессмертных. Из газеты Копейка. Прослышал-с про ваши таланты, вот, явился к Ольге Владимировне так сказать лично убедиться…
– Тогда слушай меня, копейка! – я высморкался в штору, вытер об нее руки.
Гости жадно смотрели на это представление, ну прямо как тогда на истфаке, тогда тоже больше ржали над такими фортелями, чем слушали.
– Точно тебе говорю. Крестьянам вскоре разрешат выходить из общины. Указ на сей счет будет. От самого Столыпина.
Журналист вытащил из внутреннего кармана блокнот и карандаш, быстро что-то в него записал.
– Да… об этом вы узнать никак не могли, – покивал головой Бессмертных. – И как крестьянство воспримет сие?
– Общиной – сильна земля русская, – я вздохнул. – Многие дела в селе только миром порешать можно. Трудно будет единоличнику. Да и мироедов опять прибавится.
– Значит, плохо вы, Григорий Ефимович, оцениваете реформу?
– Где уж моим умишком угнаться за министрами, – осклабился я. – Но раз уж выкупные платежи отменили, надо дальше идти, дать землицу-то крестьянину.
Журналист покивал, еще что-то записал. А я вперил свой взгляд в Лохтину. Та задышала, начала терзать кружевной платочек. Надо поднять «градус».
– Бог он все видит! – продолжал я, повышая голос – Воздастся мироедам по грехам ихним! Ждите! Идет, идет конь бледный, и на нем всадник, которому имя «смерть»; и ад следует за ним; и дана ему власть над четвертою частью земли – умерщвлять мечом и голодом, и мором и зверями земными.
Что там дальше было у Иоанна Богослова я не помнил, поэтому уселся на кровать, мотнул головой:
– Подите все прочь, нет моих сил больше.
Народ, перешептываясь, подался в коридор, Лохтина захлопнула дверь, упала передо мной на колени:
– Отче, как же жить дальше? Научи!
Я бы тоже хотел знать ответ на этот вопрос. Распутин пока не успел нажить серьезных врагов, но совсем скоро против него ополчатся все – православная церковь, двор, чиновники, интеллигенция. Аристократы так вообще составят заговор и решат убить «старца». Во главе встанет князь Юсупов и великий князь Дмитрий Павлович, племянник Николая. А еще руку к убийству приложит офицер британской разведки Освальд Рейнер.
Я прямо чувствовал, как пули черносотенца Пуришкевича входят в мою спину. Передернуло. Может, ну его, уехать обратно в Тюмень и жить простой крестьянской жизнью? Чушь. Пахать я не умею, деревенских навыков нет, жена Распутина меня мигом раскусит. И настучит в консисторию, а там и так дело о хлыстовстве на мази. И в оконцовке – та же монастырская тюрьма.
Нет. Все мои плюсы – они лишь в знании будущего. А оно печально. Что для России, что для Распутина. Только вперед, только буром, не сомневаться, давить уверенностью.
Я тяжело вздохнул.
– Молись, Оля, Богу. Вот и вся учеба.
* * *Обедали скромно. Суп, бифштекс с картошкой, пироги, квас, настойки. За столом было четверо. Гость доктор Калмейер – массивный мужчина с пышными бакенбардами. Сама хозяйка дома и ее муж – пожилой чиновник с бородкой клинышком а-ля Калинин. Правильно я вычислил – Его Превосходительство господин действительный статский советник Владимир Михайлович Лохтин, гражданский генерал. А Ольга Владимировна получается у нас генеральша.
Сначала обсудили мое пророчество. Но так, вскользь, тема общины публику не волновала. Потом беседа перескочила на странную смерть бывшего генерал-губернатора Петербурга Трепова. Того самого, который в прошлом году объявил бунтующей столице, что армия «холостых залпов давать не будет» и патронов тоже не пожалеет. Беспорядков и уличных боев, в отличии от Москвы, действительно, не случилось – метод угроз подействовал.
Затем разговор перешел на состояние детей Столыпина. После недавнего взрыва на Аптекарском острове пострадали сын и дочь премьера. Если первый отделался ушибами, то Наталья стала инвалидом. Ей даже сначала хотели ампутировать обе ноги, но в итоге врачи спасли конечности.
– Ходить не сможет, – констатировал со вздохом Калмейер, который оказался лечащим врачом Натальи.
– Это почему же? – встрял я.
– Сложные, смещенные переломы с осколками, – коротко ответил доктор, не глядя на меня.
По его лицу было видно, что он не одобрял увлечение Ольги Владимировны оккультными личностями.
– Молитва отца Георгия исцеляет не только душу, но и тело, – Лохтина отпила вина из бокала, посмотрела на меня влюбленными глазами.
Я поежился. Рядом сидит муж с ножом в руках, пилит бифштекс. Надо уезжать из этого дома. И поскорее.
– Тут обедней не поможешь, – покачал головой доктор. – Осколки молитвой правильно не сложатся. Девушка будет расти, а кости…
Калмейер махнул рукой, снял заложенную за воротник салфетку. Бросил ее на стол.
– Божья молитва может все, – уверенно произнес я, поворачиваясь к Лохтиной. – Лист бумаги нужон, да карандаш.
Все с любопытством уставились на меня.
– Позвольте узнать, зачем? – поинтересовался Владимир Михайлович тоже снимая салфетку.
– Займемся инженерным делом.
– Вот как? – Лохтин смотрел на меня с изумлением. – Какие науки вы изучали, в каких университетах?
Похоже, надвигается сеанс публичной порки.
– Владимир, я прошу тебя! – попыталась сгладить хозяйка дома, позвонила в звонок. Горничная принесла мне лист бумаги, карандаш. Я отставил тарелку прочь, сложил руки.
– Господи, прости нас грешных… – дальше я молился молча, попутно вспоминая аппарат Илизарова. Мать хирург не раз меня брала к себе в отделение. Насмотрелся.
Закончив молитву, я под удивленными взглядами присутствующих нарисовал кольца, спицы, винты. В принципе аппарат очень простой, ничего сложного в нем не было.
– Вот это, значица, спицы, – я ткнул карандашом в лист. – Они вводятся в кость дрелью выше и ниже перелома. Найдется у вас тонкое сверло?
Калмейер открыл рот, закрыл.
– Ну ежели не найдете, вон, инжинерОв попросите, – я кивнул на обалдевшего Лохтина, – они сделают.
– И что же дальше? – заинтересовался доктор.
– Спицы вводятся крест-накрест. После чего крепятся к кольцам. Закручивая или откручивая винты на кольцах можно смещать осколки да складывать их по нужному. Сложили да оставили сращиваться.
За столом повисло молчание. Доктор и статский советник осмысливали мою речь, Лохтина смотрела влюбленным взглядом.
– И где вы такое видели, позволю себе спросить?