Хармс Даниил
* * *
Я с огромной высотыне заметил красотываших плечь и ваших ногда признаться и не могих заметить в то мгновенье,ибо вышло столкновеньенаших гибких, страсных тел.Я подпригнул и взлетелвместе с вами в те высотыгде земные все красотыисчезают точно дым.А теперь мы с вами Лёлявходим вместе в этот дом.Я взглянул на ваши плечи,Я взглянул на ваши ноги.Так прекрасны только боги,И архангелы потом!* * *
Жили в Киеве два другаУдивительный народПервый родиной был с югаА второй — наоборотПервый страшный был обжораА второй был идиот.Первый умер от запораА второй — наоборот.Романс
Безумными глазами он смотрит на меня. —Ваш дом и крыльцо мне знакомы давно.Тёмнокрасными губами он целует меня —Наши предки ходили на войну в стальной чешуе.Он принёс мне букет тёмнокрасных гвоздик —Ваше строгое лицо мне знакомо давно.Он просил за букет лишь один поцелуй —Наши предки ходили на войну в стальной чешуе.Своим пальцем в чёрном кольце он коснулся меняВаше чёрное кольцо мне знакомо давно.На турецкий диван мы свалились вдвоём —Наши предки ходили на войну в стальной чешуе.Безумными глазами он смотрит на меня —О потухните звёзды! и луна побледней!Тёмнокрасными губами он целует меня —Наши предки ходили на войну в стальной чешуе.* * *
Наша новая странановой радостью полнаНе успеешь оглянутьсяПонесет тебя волна«ОН НЕ ЛЮБИЛ ВСЕГО,
ЧТО НАБИЛО ОСКОМИНУ…»
О Данииле Хармсе
Алиса Порет
Воспоминания о Данииле Хармсе
© А. И. Порет (наследники). 1980, 2003
Удивительных людей во времена моей молодости было немало. Но Даниил Иванович Хармс выделялся и среди них. Десятилетия, прошедшие с тех пор когда я могла его видеть часто, не раз заставляли меня вспоминать его, думать о нем, обращали к его облику.
Я не сразу поняла, что это за человек. Он был совершенно необычайным, не похожим ни на кого ни разговором, ни поведением, — человеком неповторимым.
Казалось, он весь состоял из шуток. Сейчас я понимаю, что иначе он и не представлял себе своего существования. Чудачество было ему свойственно и необходимо.
Я с удовольствием рассказываю о нем сегодняшнему читателю, для которого Хармс — всего лишь литературное имя, и вспоминаю его таким, каким знала сама, — большим озорным ребенком, слова и шутки которого с улыбкой повторяют взрослые.
Начнем с внешности. Даниил Иванович Хармс был высокого роста, сильно сутулился, лицо у него было очень ровного серого цвета, глаза голубые, русые волосы гладко зачесаны назад и низко опускались хвостиками на воротник. Он любил хмуриться, и между бровей была глубокая складка. Постоянной принадлежностью его лица была трубка. Маленький тик заключался в том, что он гладил себе переносицу согнутым указательным пальцем правой руки. Назло неизвестно кому он ходил в гольфах, носил крахмальный, высокий воротник, галстук типа «пластрон» и булавку в виде подковы, усыпанную синими камушками и бриллиантиками. Ботинки он чистил всегда и был очень опрятен — в отличие от А. И. Введенского, его друга, который всегда был в пуху или небрит, или недомыт по техническим причинам.
Я встретилась с Даниилом Ивановичем Хармсом в Детском отделе Госиздата в Ленинграде. Мне предложили делать рисунки для его книжки «Иван Иваныч Самовар».
— Посидите здесь, сейчас придет редактор.
Мы сели с ним на подоконник, и наступило тягостное молчание. Хармс сипел трубкой. Было неловко. Он мне показался пожилым и угрюмым дядей. Вдруг он повернулся ко мне и спросил:
— Что вы делали позавчера вечером?
Я рассмеялась и рассказала ему, как к нам пришел в гости архитектор Щуко и попросил меня пристроить на сутки московского друга, тоже именитого архитектора. Мы выбрали комнату и диван и ждали гостя.
«Я вам помогу», — сказал Щуко и, к моему удивлению, попросил две коробки спичек. Он сам стал стелить постель и под нижнюю простыню высыпал все спички. На мое недоумение сказал добродушным голосом: «Это месть! Прошлый раз он мне положил под подушку голову гуся с померкшим глазом, а в ноги две холодные гусиные лапы. Вы только не говорите, что это я — он и так поймет». Хармс смотрел на меня с любопытством, потом пошел проводить меня домой. Он открыл мне веселье, смех, игру, юмор — то, чего мне так долго недоставало. У нас был пуританский дом — все по расписанию: школа, уроки, музыка, чтение. Для шалостей не было места. Потом я училась в старой немецкой школе, потом у Петрова-Водкина и Филонова: оба они были совершенно чужды злоречию, шуткам, насмешливой иронии. С Хармсом в наш дом пришли крупные специалисты — Введенский, Е. Шварц, Олейников, Зощенко, Маршак, Житков и другие. Они соревновались, как мейстерзингеры, — смеяться не было принято, говорили все как будто бы всерьез, от этого было еще веселее. Я очень подружилась с Даниилом Ивановичем, про нас говорили — Макс нашел своего Морица. Сейчас я понимаю, как мне это помогло и пригодилось, когда я стала делать рисунки для детских книжек. Брехт сказал: «Чтобы насмешить других, надо хорошенько повеселиться самому». Это мы и делали. Я помню, как мы смеялись до слез с Глебовой, делая рисунки к стихам Хармса. Он придумывал веселые картинки и загадки — и заставлял нас отгадывать. Придя к нам, он любил перевесить все картинки вверх ногами и следил с интересом, заметят это мои домашние или нет — так возник рассказ о Шустерлинге. Он менял имена нашим кошкам и собакам, уверяя, что они их не помнят. Отсюда рассказ о семи кошках. Он показывал этот рассказ и Маршаку, и Чуковскому, и всем в редакции, и никто-никто не мог решить правильно эту загадку. «И только очень умный человек…» И когда я сказала ему, что, зная его дурной характер, я думаю, что он решил посадить всех кошек в одну клетку, он был в восторге, а я этим очень долго гордилась. К сожалению, мне так и не удалось сделать иллюстрации к его двум книжкам в издательстве «Малыш»; я их сделала сама, без договора, просто из желания изобразить наконец правильно то, что хотел сказать Хармс.
