Одноколыбельники

Плачу. Каменное лицо и слезы как булыжники. Это скорей похоже на тающего оловянного идола, чем на плачущую женщину. Никто не видит, потому что никто не поднимает лба: конкурс на быстроту:
– У меня столько-то карточек!
– У меня столько-то!
И вдруг, сама не понимая, встаю, собираю пожитки, подхожу к заведующей:
– Я сегодня не записалась на обед, можно сходить домой?
Зоркий очкастый взгляд:
– Вы далеко живете?
– Рядом.
– Но чтобы через полчаса были здесь. У нас это не полагается.
– О, конечно.
Выхожу – все еще статуей. На Смоленском рынке слезы – градом. Какая-то баба, испуганно:
– Ай обокрали тебя, а, барышня!
И вдруг – смех! Ликованье! Солнце во все лицо! Кончено. Никуда. Никогда.
__________
Не я ушла из Картотеки: ноги унесли! Душа – ноги: вне остановки сознания. Это и есть инстинкт.
__________
   Эпилог   
7-го июля 1919 г.
Вчера читала во «Дворце искусств» (Поварская, 52, д<ом> Соллогуба, моя бывшая служба) – «Фортуну». Меня встретили хорошо, из всех читавших – одну – рукоплесканиями. (Оценка не меня, а публики.)
Читали, кроме меня: Луначарский[138] – из швейцарского поэта Карла Мюллера, переводы; некий Дир Туманный[139] – свое собственное, т. е. Маяковского, – много Диров Туманных и сплошь Маяковский!
Луначарского я видела в первый раз. Веселый, румяный, равномерно и в меру выпирающий из щеголеватого френча. Лицо средне-интеллигентское: невозможность зла. Фигура довольно круглая, но «легкой полнотой» (как Анна Каренина). Весь налегке.
Слушал, как мне рассказывали, хорошо, даже сам шипел, когда двигались. Но зала была приличная.
«Фортуну» я выбрала из-за монолога в конце:
 …Так вам и надо за тройную ложь
 Свободы, Равенства и Братства!
Так отчетливо я никогда не читала.
 …И я, Лозэн, рукой, белей чем снег,
 Я подымал за чернь бокал заздравный!
 И я, Лозэн, вещал, что полноправны
 Под солнцем – дворянин и дровосек!
Так ответственно я никогда не дышала. (Ответственность! Ответственность! Какая услада сравнится с тобой! И какая слава?! Монолог дворянина – в лицо комиссару, – вот это жизнь! Жаль только, что Луначарскому, а не… хотела написать Ленину, но Ленин бы ничего не понял, – а не всей Лубянке, 2!)
Чтению я предпослала некое введение: кем был Лозэн, чем стал и от чего погиб[140].
По окончании стою одна, с случайными знакомыми. Если бы не пришли, – одна. Здесь я такая же чужая, как среди квартирантов дома, где живу пять лет, как на службе, как когда-то во всех семи русских и заграничных пансионах и гимназиях, где училась, как всегда – везде.
__________
Читала в той самой розовой зале, где служила. Люстра просияла (раньше была в чехле). Мебель выплыла. Стены прозрели бабками. (И люстры, и мебель, и прабабки, и предметы роскоши, и утварь – вплоть до кухонной посуды, – все обратно отбито «Дворцом искусств» у Наркомнаца. Плачьте, заведующие!)
В одной из зал – прелестная мраморная Психея. Настороженность души и купальщицы. Много бронзы и много тьмы. Комнаты насыщены. Тогда, в декабре, они были голодные: голые. Такому дому нужны вещи. Вещи здесь меньше всего – вещественность. Вещь непродажная – уже знак. А за знаком – неминуемо – смысл. В таком доме они – смыслы.
__________
Поласкалась к своим рыцарям.
__________
14-го июля 1919 г.
Третьего дня узнала от Б<альмон>та, что заведующий «Дворцом искусств», Р<укавишник>ов[141], оценил мое чтение «Фортуны» – оригинальной пьесы, нигде не читанной, чтение длилось 45 мин<ут>, может больше, – в 60 руб<лей>.
 
Я решила отказаться от них – публично – в следующих выражениях: «60 руб<лей> эти возьмите себе – на 3 ф<унта> картофеля (может быть, еще найдете по 20 руб<лей>!) – или на 3 ф<унта> малины – или на 6 коробок спичек, а я на свои 60 руб<лей> пойду у Иверской поставлю свечку за окончание строя, при котором так оценивается труд».
  Москва, 1918–1919  
  Из Записных книжек  
«Стук в дверь. Слетаю, отпираю. Чужой человек в папахе. Из кофейного загара – белые глаза. (Потом рассмотрела: голубые.) Задыхается.
– Вы Марина Ивановна Цветаева?
– Я.
– Ленин убит.
– О!!!
– Я к вам с Дону.
– Ленин убит, и Сережа жив!
Кидаюсь на грудь.
«Я почти не пишу в этой книжке о Сереже. Я даже имя его боюсь писать. Вот что мне свято здесь, на земле» (21 июля 1919 г.).
«…вспоминаю Сережу – как он называл мне все дома в переулках (дом Герцена, дом, где бывал Пушкин, и т. д.), и все церкви в Кремле и Замоскворечье, вспоминаю его высокое плечо над моим правым плечом (правым, потому что ему нужно было отдавать честь) и бледную, несмотря на загар, прелестно-впалую благородную щеку, и голос: «Мариночка». Напрасно начинаю писать о нем в книжке» (23-го июля 1919 г.).
«… Сережа никогда не мог пройти равнодушно мимо цветочного магазина (Господи, зачем я об этом пишу?) и всегда мне дарил цветы…»
«Единственное чудо в моей жизни – встреча с Сережей».
«Начала ходить в огромных Сережиных высоких сапогах. Ношу их с двойной нежностью: «Сережины – и греют».
«Я к С:
– Я не знала, где Вы, но была там же, где Вы, а так как не знала, где Вы, то не знала, где я – но я знала, что я с Вами» (Сводные тетради, с. 49).
  «В шитой серебром рубашечке…»  
  Але  
 В шитой серебром рубашечке,
 – Грудь как звездами унизана! –
 Голова – цветочной чашечкой
 Из серебряного выреза.
 Очи – два пустынных озера,
 Два Господних откровения –
 На лице, туманно-розовом
 От Войны и Вдохновения.
 Ангел – ничего – всё! – знающий,
 Плоть – былинкою довольная,
 Ты отца напоминаешь мне —
 Тоже Ангела и Воина.
 Может – все мое достоинство –
 За руку с тобою странствовать.
 – Помолись о нашем Воинстве
 Завтра утром, на Казанскую!
 18 июля 1919 
  «Хочешь знать, как дни проходят…»  
  С. Э.  
 Хочешь знать, как дни проходят,
 Дни мои в стране обид?
 Две руки пилою водят,
 Сердце – имя говорит.
 Эх! Прошел бы ты по дому –