Одноколыбельники

 Так Вы лежали, слишком белый
 От нестерпимой синевы…
 А за спиной была пустыня
 И где-то станция Джанкой…
 И тихо золотилась дыня
 Под Вашей длинною рукой.
 Так, драгоценный и спокойный,
 Лежите, взглядом не даря,
 Но взглянете – и вспыхнут войны,
 И горы двинутся в моря,
 И новые зажгутся луны,
 И лягут радостные львы —
 По наклоненью Вашей юной,
 Великолепной головы.
 1 августа 1913 
  На радость  
  С. Э.  
 Ждут нас пыльные дороги,
 Шалаши на час
 И звериные берлоги
 И старинные чертоги…
 Милый, милый, мы, как боги:
 Целый мир для нас!
 Всюду дома мы на свете,
 Все зовя своим.
 В шалаше, где чинят сети,
 На сияющем паркете…
 Милый, милый, мы, как дети:
 Целый мир двоим!
 Солнце жжет, – на север с юга,
 Или на луну!
 Им очаг и бремя плуга,
 Нам простор и зелень луга…
 Милый, милый, друг у друга
 Мы навек в плену!
  «Мне говорят – ты странный человек…»  
  С. Э.  
 Да, я, пожалуй, странный человек —
 Другим на диво!
 Быть, несмотря на наш двадцатый век,
 Такой счастливой!
 Не слушая о тайном сходстве душ
 И всех тому подобных басен,
 Всем говорить, что у меня есть муж.
 Что он – прекрасен!
 Всем хвастаюсь фамилией «Эфрон»,
 Записанной в древнейшей книге божьей,
 Всем говорю: мне двадцать лет, а он –
 Еще моложе!
 Я с вызовом ношу его кольцо –
 Да, в Вечности – жена, не на бумаге. —
 Его чрезмерно узкое лицо
 Подобно шпаге.
 Безмолвен рот его, углами вниз,
 Мучительно-великолепны брови.
 В его лице трагически слились
 Две древних крови.
 Он тонок первой тонкостью ветвей.
 
 Его глаза – прекрасно-бесполезны! –
 Под крыльями распахнутых бровей –
 Две бездны.
 В его лице я рыцарству верна.
 – Всем вам, кто жил и умирал без страху. —
 Такие – в роковые времена —
 Слагают стансы – и идут на плаху.
 Коктебель, 3 июня 1914 
  Часть третья. Роковые времена  
 
 
Москва
  Сергей Эфрон  
  Сергей Эфрон – Е.Я. Эфрон[57]  
  14 июня 1915 г  
Нас сегодня или завтра отправляют в Москву на ремонт – до этого мы подвозили раненых и отравленных газом с позиций в Варшаву. Работа очень легкая – так как перевязок делать почти не приходилось. Видели массу, но писать об этом нельзя – не пропустит цензура. В нас несколько раз швыряли с аэропланов бомбы – одна из них упала в пяти шагах от Аси[58] и в пятнадцати от меня, но не разорвалась (собственно, не бомба, а зажигательный снаряд).
После Москвы нас, кажется, переведут на юго-западный фронт – Верин[59] поезд уже переведен туда.
Меня страшно тянет на войну солдатом или офицером, и был момент, когда я чуть было не ушел и ушел бы, если бы не был пропущен на два дня срок для поступления в военную школу. Невыносимо неловко мне от моего мизерного братства – но на моем пути столько неразрешимых трудностей.
Я знаю прекрасно, что буду бесстрашным офицером, что не буду совсем бояться смерти. Убийство на войне меня сейчас совсем не пугает, несмотря на то что вижу ежедневно и умирающих, и раненых. А если не пугает, то оставаться в бездействии невозможно. Не ушел я пока по двум причинам: первая – страх за Марину, а вторая – это моменты страшной усталости, которые у меня бывают, и тогда хочется такого покоя, так ничего, ничего не нужно, что и война-то уходит на десятый план.
Здесь, в такой близости от войны, все иначе думается, иначе переживается, чем в Москве – мне бы очень хотелось именно теперь с тобой поговорить и рассказать тебе многое. Солдаты, которых я вижу, трогательны и прекрасны. Вспоминаю, что ты говорила об ухаживании за солдатами – о том, что у тебя к ним нет никакого чувства, что они тебе чужие и тому подобное. Как бы здесь у тебя бы все перевернулось и эти слова показались бы полной нелепостью.
Меня здесь не покидает одно чувство: я слишком мало даю им, потому что не на своем месте. Какая-нибудь простая «неинтеллигентная» сестрица дает солдату в сто раз больше. Я говорю не об уходе, а о тепле и любви. Всех бы братьев на месте начальства я забрал бы в солдаты, как дармоедов. Ах, это все на месте видеть нужно! Довольно о войне. – Ася очень трогательный, хороший и значительный человек – мы с ней большие друзья. Теперь у меня к ней появилась и та жалость, которой недоставало раньше.
– Радуюсь твоему отдыху – думаю, что к концу лета ты совсем окрепнешь.
А у меня на душе бывает часто мучительно беспокойно, и тогда хочется твоей близости.
Пра и Марина пишут, что Аля поправляется и загорела. Сидит все время у моря, копаясь в коктебельских камнях.
Сейчас, пожалуй, тебе лучше писать мне в Москву по адр<есу>: Никитский бульв<ар> 11 Всер<оссийский>Земск<ий>Союз – Поезду 187 – мне.