Сражайся как девчонка (СИ)

Канвар не разбился и даже не покалечился, поднялся, начал орать и размахивать кулаками, после чего убрался на побережье. Двое оставшихся смотрели на маяк и, мне показалось, отчетливо нас видели.
— Одним залпом? — предложил Рош, и Ару задумался.
Я задержала дыхание. Да или нет? Матросы вряд ли пойдут разбираться, кто прикончил канваров, но выстрел привлечет внимание к маяку. Сомнительно, что они к нам тоже полезут, но что если есть иные методы добить нас, кроме стрельбы? Газ, тут газ…
— Ждем, — покачала головой я. — Шансов влезть сюда у них не так много.
В следующие минут двадцать я выяснила, что канвары, отдельные особи, способны делать выводы и обучаться, пусть и медленно. Один уже не взбегал, а пытался то зайти, то заползти, второй стоял в стороне, чтобы снова не быть сбитым. Потом они поменялись местами, но выше пятой части пути по склону проделать им не удалось.
— Хороши бы мы были, если бы выстрелили, — заметил Ару, глядя вслед расстроенным канварам. — Думаете, вернутся?
— Думаю, да, — пробормотала я. — Они забудут через час, как пытались сюда залезть. Но ход неплохой…
— Какой ход? — переспросил Ару, но я уже направилась к люку. Туда залезли все, кто мог двигаться, и я только молилась, чтобы уцелела лестница и никто не зажег свет.
Первое, что я увидела, откинув люк, был мокрый как мышь Бриан, а второе — сапог, пролетевший в полсантиметре от моей головы. Я не успела заорать, что вода была нужна нам как воздух, потому что сапог просвистел обратно и попал на этот раз четко в цель. Бриан, подавившись криком, рухнул с лестницы, а я обернулась к Рошу, и, черт меня возьми, он довольно улыбался во все оставшиеся в его возрасте зубы.
— Лестница еле живая, идиоты! — проорала я почти беззвучно. Но лестница уцелела, Бриан тоже, все выбирались, щурясь на свет, Мишель кинулась мне на шею, я заметила, как Рош сжал ружье, а Ару заступил между ним и взбешенным Брианом.
Бриан не хотел портить отношения со стражником даже сейчас.
— Я до тебя доберусь, вшивый паяц, — прошипел он Рошу, потирая ушибленную сапогом скулу.
Симон вылез последним, с обиженным лицом вручил мне мокрые, не сказать чтобы отстиранные пеленки, вытащил из-за пояса туфлю, снял вторую и очень недовольно кинул их Люсьене. На правой ноге Симона красовался сапог, и прежде чем подобрать второй, отлетевший в сторону, он мрачно мне пояснил:
— Этот протекает.
Черта с два. Еда есть, воды нет. Сейчас самым большим моим страхом было услышать, как матросы колотят бутылки. Вряд ли у них полно выпивки, многое еще и побилось по пути в крепость, и когда вино у них кончится, а кончится оно скоро, они начнут вымещать зло на таре.
Черт, черт, черт.
Чтобы отвлечься, я отправила женщин в нишу, приказала вымести оттуда камни, посмотрела, куда пристроить свечу. На небольшом уступчике, и я даже предполагала, что свет не будет виден снаружи, но понятное дело, проверять я не хотела. Мишель охотно помогала, Анаис занялась нашим обедом.
Пить хотелось всем. Я подошла, проверила прочность ткани мешка… безнадежно. Да, он порвался по шву, но где гарантия, что веревка из мешка выдержит вес человека, если мне и удастся располосовать его так, чтобы благополучно спуститься? Или — подняться, если я решу воплотить в жизнь другой план?
— Что за дерьмо? — услышала я раздраженный голос Анаис и обернулась. — Валер, сколько хлеба у нас оставалось?
Она стояла, держа в одной руке нож, в другой — буханку, от которой уже успела отрезать, и я не сразу поняла, что она имеет в виду.
— Мясо режь, — проскрипел Мижану. — Мне — мясо!
— Без воды ты на стенку полезешь с мяса, — рявкнула на него я и посмотрела на хлеб. Сколько оставалось — пять буханок? — Вроде пять, — неуверенно ответила я. — Но не четыре точно.
— И куда она делась?
Анаис смотрела мне в глаза обвиняюще, я — ей, причем обе мы понимали, что сама по себе такая огромная буханка пропасть никак не могла и сожрать ее в одиночку нельзя было тоже. Сухомятку, так, чтобы никто не заметил?
— Когда вы лезли в подземелье, — спросила я, — сколько их здесь лежало?
 
Анаис пожала плечами. Разумеется, за хлебом никто не следил. По крайней мере, уцелела нога.
— Отнеси ее туда, где младенцы, — негромко посоветовала я, и Анаис замахнулась, чтобы повторить свой фирменный злобный удар ножом по столу, но — тут был камень. Так, под общее молчание, провожаемая голодными взглядами, она унесла ногу в нишу, где уже устроились Жизель и Люсьена с детьми.
Нам позарез нужна вода. Ночью, как стемнеет, мы обязаны предпринять вылазку. Какими угодно силами и средствами.
Я взяла свой кусок, еще один и пошла к Фредо. Он встретил меня спокойной улыбкой, которая мне не понравилась совершенно, и которая не пропала, даже когда внизу, на самом берегу, заорали канвары с матросами и трубно заголосили какие-то звери. Канвары вопили испуганно, матросы, которые не могли зрелище пропустить, восторженно, и, конечно, они сделали несколько выстрелов, чтобы канвары не вздумали лезть в крепость. Ару и Рош разошлись на посты.
— Как ты? — стараясь, чтобы ответная улыбка была искренне-заботливой, а не тревожной, выдавила я и села. — Прости, но воды у нас… нет.
— Молчащие милуют тех, кто смотрит с надеждой, — произнес Фредо. Есть он не стал, отломил небольшой кусок, остаток протянул мне обратно. Скверный знак. — Не беспокойся за меня, брат.
Я отыскала доктора среди остальных. У нас есть доктор, так какого черта эта шваль только подтявкивает своему господину?
— Эй, ты, клистирная трубка, — а это было напрасно, он даже ухом не повел — не понял, что я имею в виду. — Целитель! Иди сюда.
Тот нехотя повернул в мою сторону голову — будто не слышал.
— Иди, или тебе самому уже никакой лекарь не поможет, — угрожающе отозвался со своего поста Рош. — Я тебе лично переломаю обе ноги.
— Не стоит, — остановил Фредо, коснувшись моей руки. — Травы матушки Анаис помогли, мне не больно. А прочее… на прочее воля уже не наша.
— Она что-то сделала? — уточнила я. — Кроме того, что дала тебе отвар трав?
Анаис говорила, что Фредо не позволил ей осмотреть его ногу, но, может, она не пыталась? Или в самом деле она ничем не могла помочь, как и доктор, который все-таки подошел, даже присел, наклонился над грязными вонючими тряпками. Руки у целителя были такие загаженные, что, когда он протянул их к узлу, я чуть не двинула его в челюсть. Толку с этого лечения, черт, с Фредо и так все… паршиво донельзя.
Надо мной нависла чья-то тень.
— Ешь, что ли, — с жалостью попросила Фредо Анаис. — Кроме еды, чем тут поможешь? Вона, этот какими руками тебе в раны лезет? Что же ты, окаянный, творишь? Совсем добить его хочешь?
У меня отвисла челюсть. Анаис имеет понятие о гигиене? Доктор вспылил.
— Ты, ты!.. Девка! Всякая бордельная… дрянь меня учить целительству будет? — губы у него затряслись, голова по-черепашьи втянулась в плечи, на лице появился тошнотный шакалий оскал. — Да кто ты такая?
— Я, свиная твоя душонка поганая, столько баб с того света вернула, что тебе и не снилось, — выплюнула Анаис, глядя на доктора с невероятным презрением. — Я столько младенцев повынимала…
— Повынимала, говоришь, оторва? — Да у него только что перья не растопорщились. Вздорный, дерьмовый, один в нем плюс — не притворяется, уже легче. — А сколько в утробе порезала, а? А? А?
А вот это, насколько я помнила, в любые эпохи в моем мире был смертный грех. А здесь?
— А ты иди, попробуй, порежь, — Анаис внезапно успокоилась и самодовольно ухмыльнулась. — Бабу с чревом я тебе враз найду, как выберемся отсюда. Порежь да спицей поковыряйся, а я погляжу, сколько она у тебя после того протянет. А ну пошли, поможешь мне пеленки развесить да новые нарвать. Пошел!
Такие нравы: ты это сделаешь, или я тебя возьму и убью. Мотивирование примитивное, но работает. Доктор поднялся, все еще злющий, все еще негодующий, но покорившийся: целые кости дороже гордости. Я припомнила, что связываться с Анаис не рисковал даже Рош. Одни боялись Пью, другие — Флинта, а меня боялся сам Флинт…