Семьдесят два градуса ниже нуля. Роман, повести (СИ)
Они склонились над Лизиным чемоданом, который она потрошила, и тихо, шепотом переговаривались — чтобы не мешать мужчинам. Лиза достала из чемодана широкую белую блузку — «Борис, как раз для твоего флагштока!», повздыхала над туфельками — когда еще их обуешь, похвасталась шелковым бельем — «может, попросим мужчин отвернуться и переоденемся, бабоньки?» Посудачили над тем и над другим, повздыхали, и Лиза хотела было закрыть чемодан, как Анна Григорьевна спросила:
— А для кого приданое, дочка?
— Подружке везу, — ответила Лиза, и, поколебавшись, раскрыла большой целлофановый пакет. — Ребенка ждет.
— Колготочки, пинеточки, — расплылась Анна Григорьевна. — В наше время такой красоты и не видывали.
— Чешские, — с гордостью сказала Лиза.
— Своих нужно рожать, девки пустобрюхие, — сердито упрекнула Анна Григорьевна. — В ваши годы у меня двое за подол цеплялись, а третий на руках сидел. И чего замуж не выходите? Грамотные чересчур, самостоятельные.
— Все это не так просто, тетя Аня, — сказала Невская.
— Чепуха, сложности себе выдумываете! Тебе сколько, за двадцать пять небось?
— Двадцать семь.
— Довыбираетесь… Мужика надо брать такого, какой он в натуре, все они нынче балованные. Дима вон неженатый, парень вполне хороший, работящий.
— Ради бога, тише, тетя Аня, — умоляюще попросила Невская.
— Все они хорошие, когда спят, — сказала Лиза.
— А тебе, Елизавета, Игоря, — увлеклась сватовством Анна Григорьевна. — Скромный такой, красивенький, только на тебя и смотрит. Да и сама ты лакомый кусочек, рвешься из одежи, как тесто из квашни. Повнимательней будь к нему, ключики подбери, он и сам не заметит, как предложение сделает.
— Предложений много, тетя Аня, — сказала Лиза, — только таких, что хочется по физиономии дать. Никто мне не нужен, мне и так хорошо. Вот будем с Зоинькой ходить в гости друг к дружке, правда, Зоинька?
— Ну и дуры, — Анна Григорьевна в сердцах махнула рукой. — Засидитесь в старых девах, волосы рвать на себе будете. Я свое пожила, вы меня слушайте; за мужика драться надо. И не только до венца, когда он от любой бабы шалеет, главное — потом его удержать, когда дети пойдут.
— Пусть они за нас дерутся, — с неожиданной злостью выпалила Лиза, — уж я-то за них не буду.
— А, послушаешь тебя, непутевую… — скептически заметила Анна Григорьевна.
— Тетя Аня права, — строго сказала Невская. — Так язык распускаешь, что малознакомый человек бог знает что может додумать.
— Ну и пусть думают, — голос у Лизы дрогнул, она отвернулась. — Мне теперь все равно.
— Ты не обиделась? — огорчилась Невская. — Если так, прости, пожалуйста.
Лиза не оборачивалась, плечи ее вздрагивали. Зоя обняла ее, стала гладить по лицу.
— Ну, успокойся…
— До-оченька, — протянула Анна Григорьевна. — И меня прости, недотепу… Для твоего?
Лиза аккуратно сложила приданое, закрыла чемодан. Вытерла лицо, обернулась.
— Я на четвертом месяце, — сказала она.
Мишка — перекати-поле
Удивительные вещи происходят в Арктике! Нет на свете более своенравного края, слишком много стихий разгулялось на макушке зеленого шара, и у каждой свои повадки, свои капризы. Циклоны и антициклоны, льды и подводные течения, пурги, магнитные бури, сияния… Черт в них разберется! Может, в третьем тысячелетии придумают люди такую машину, в которую заложишь перфокарты со всеми этими стихиями, а она уже сама разместит их по полочкам, выжмет из них секреты и каждую минуту будет выдавать непогрешимый прогноз: «В четырнадцать часов ноль три минуты юго-восточнее острова Визе начнутся подвижки льда тчк На мысе Желания в двадцать три часа одиннадцать минут сила ветра достигнет тридцати метров в секунду…» и тому подобное. Тогда, наверное, зимовать в Арктике будет не то что легко и приятно (чего уж тут приятного сидеть неделю взаперти, когда из-за пурги носа не высунешь), а относительно безопасно, что ли, настолько, что с зарплаты могут даже снять полярную надбавку.
Но пока что это такая же розовая мечта (не снятие надбавки, а машина), как фотонная ракета или добыча полезных ископаемых на Сатурне. Средь бела дня при полном штиле вдруг лопаются льды, с бандитским гиканьем и свистом на мирную станцию налетает пурга, самолеты вязнут в невесть откуда возникшем тумане — и начинается борьба за жизнь.
Люди головы ломают — Хоть кричи!
А стихия что-то знает — И молчит… — как поется в самодеятельной песенке.
Шел циклон мимо, всем своим видом показывал — не беспокойтесь, иду стороной, ей-богу, не обману! — и вдруг крутанул хвостом, будто забором отгородил Средний от Большой Земли и арктических аэропортов. На Среднем — безветренно, ясно, каждая звездочка видна, на Луне хоть все кратеры пересчитывай, а в пятидесяти километрах к западу, югу и востоку — стена.
* * *Свой третий вылет Блинков приурочил к сумеркам, чтобы целиком использовать это драгоценное время. Никогда еще на памяти Блинкова так не снаряжали к вылету его самолет. «Как невесту», — шутил Зубавин. Обычно в аэропортах от транзитных бортов рады отделаться, сбросить груз с плеч, а тут машину по винтикам прощупали, из столовой термосов с полдюжины, из складов спальные мешки с пуховыми вкладышами приволокли, коробки с НЗ на сброс, осветительные ракеты — и все сами, экипажу и пальчиком шевельнуть не позволили, отдыхайте, ребята, вам и так достается.
Самое высокое начальство так не баловали! Зубавин лично варил кофе, икру и крабы выставил, оленьи языки, осетрину — все свои богатства, к Новому году запасенные. Честь, почет и уважение незаменимым, единственной надежде, никакой другой борт так и не смог прорваться к Среднему.
«Если все будут летать по правилам, Арктику придется закрывать», — любил говорить Зубавин, не скрывая, что имеет в виду именно таких, как Блинков. Ну, то, что Зубавин не узнавал Блинкова, это еще было понятно; Блинков сам себя не узнавал. И перестраховщиком, и холодным середнячком его обзывали, и дядю Константина в пример ставили: «Вот это был летчик! Из скольких аварийных ситуаций выбирался, лишь одну своими руками создал — племянника в авиацию внедрил». Нельзя сказать, чтобы такая молва не ущемляла его самолюбие, но в глубине души Блинков-младший на нее поплевывал. В работу он вкладывал ровно столько, сколько необходимо, чтобы из пункта А безаварийно долететь до пункта Б, не лез с инициативами и никогда, в отличие от других, не скандалил с диспетчерами: давали «добро» — летел, не давали — преспокойно ждал, потому что лезть в бутылку и гробить себя ради того, чтобы кто-то с уважением сказал: «Лихой был малый», казалось ему величайшей из возможных глупостей. Куда приятнее, посмеивался он, летать по правилам и жить середнячком, чем доказывать, что ты ас, и в расцвете сил обрести посмертную славу. В аэропортах привыкли к тому, что Блинков «не нарушает», знали, что он готов хоть две недели сиднем сидеть и ждать погоды, и для рейсов «не но правилам» втихомолку подыскивали других.
Теперь все правила для Блинкова будто перестали существовать: и летал он в три раза больше нормы, и не куда-нибудь, а в заведомо запретную зону обледенения, и льда набирал намного больше, чем допускали инструкции, и высоту не соблюдал, и полноценного отдыха экипажу не давал… Что ж, решили на Среднем, наконец-то Миша Блинков вспомнил, что есть на свете такая штука — Полярный закон…
Никто, даже экипаж, подобранный им по своему образу и подобию, из осторожных, не догадывался, что на самом деле все было значительно сложнее.
* * *Квадрат поисков находился в пятнадцати минутах лета от Среднего.
Ночью Блинков лишь несколько раз рискнул пробить облака: они опустились слишком низко, и можно было запросто «поцеловаться» с какой-нибудь горушкой на любом из рассыпанных здесь островов. Но и тогда, когда он выходил из облачности на высоте пятьдесят — семьдесят пять метров, от осветительных ракет пользы было мало — сбрасывали их с парашютом из хвостового отсека, и пока Блинков разворачивался на 180 градусов, они успевали рассыпаться и погаснуть. К тому же самолет слишком интенсивно обледеневал, и приходилось каждые полчаса квадрат покидать, чтобы сбросить лед. Так что в ночные полеты увидеть не удалось практически ничего, и никто Блинкова в том не упрекал: стихия есть стихия, против нее не попрешь.