Мертвые воспоминания (СИ)
Заднее сиденье, Оксанина любимая музыка, молчание.
Маша немного забылась, отвлеклась от Сахарка и переключилась на Колю. Мысль — ее единственное спасение, друг и советник, который не уедет, не пропадет, не предаст. Значит, надо пользоваться.
Колей и был тот конопатый рыжеволосый парень из «бэшек». Маша долго не могла понять, что же беспокоит ее на переменах. Тогда она бегала в столовую, покупала кружку чая без сахара (там продавали пирожные-корзиночки с вареной сгущенкой, пирожки с картошкой и грибами, яблочные слойки, но Маша брала один пустой чай и отходила подальше), в одиночестве сидела за столом, вглядываясь за широкое панорамное окно. На пришкольной аллее ветер рвал с деревьев последнюю листву, и та, еще крепкая, но уже мертвая, билась о стекло раненым стрижом. Маша слушала чужое щебетание и уверяла себя, что успокаивается.
Но рыжий Коля пропал, и больше не встречался у Маши на пути. В очередную пожарную тревогу всех выгнали в школьный двор — сработала сигнализация, и директриса с выпученными глазами бегала по этажам, а учителя слабыми мотыльками бились в закрытые двери запасных выходов. Пацаны искали по карманам сигареты, девчонки хихикали, радуясь, что сорвалась физика или геометрия (у Маши была литература, и ее класс расстроился — лучше бы химия или алгебра на худой конец). Стоять под холодным продрогшим небом было сложно, все мерзли и перетаптывались, обнимали друг друга раскрасневшимися руками под тонким шифоном рукавов, но пока учителя не убедились, что тревога была ложная, классы оставались пустыми. Куртки забытыми висели на вешалках, Маша дрожала и разглядывала соседний класс — они стояли такие же бледные и хохочущие, с синевой на губах, но шапки медных волос среди них не было.
Ее не было нигде — Маша, захотев поиграть в сыщика, иногда заглядывала к «бэшкам», чтобы проверить, появился рыжеволосый или на его месте теперь сидит кто-то другой. Выяснилось, что зовут его Коля, живет он без отца совсем неподалеку от школы, водит младшую сестренку в садик. Коля не появлялся уже месяц, и учителя говорили «бэшкам», будто бы они с семьей переехали в другой город.
Одним вечером, когда Оксана опрокинула на дуршлаг пропаренный бурый рис и покрошила в салатник помидоры, пахнущие свежескошенной травой и на вкус ровно такие же, как сено, Маша с приемной матерью разговорились — такое бывало редко, приступами, и все еще удивляло.
— Чего там за расспросы у тебя в школе? — спросила Оксана лениво, пока Маша пристально следила за каждым ее движением. Как Оксана взмахивала рукой, вынимая из навесного шкафчика кружки, как привставала на цыпочки и улыбалась, просыпав горсть соли на мойку.
— Настучали уже?
— Ну, чат-то я читаю. Периодически.
— Да просто кто-то с семьей уехал из города, вот и все.
— Коля, да?
— Да.
— А вы с ним общались?
— Не особо. Но его издалека видно, как бы он не горбился. Просто интересно стало, куда пропал…
— Уехал и уехал, — Оксана облизнула чайную ложку со сметаной, единственной разрешенной заправкой для салата (нежирная, совсем капелька, просто для вида). — Голову не забивай.
У Маши внутри загудело тонкой сиреной, звякнуло — обычно Оксану не интересовали Машины друзья-подруги (несуществующие), она скорее спрашивала про деньги на жалюзи в кабинет, потому что шторы запретили после очередной проверки, про школьные обеды или драки, в которых Маша все равно не участвовала. Когда тебя не замечают, трудно влезть в чужой скандал. А тут вдруг — Коля.
Почему?..
На кухню сунулся Сахарок, и Маша склонилась над ним, сложилась пополам, как пухлая никчемная книжка, погладила по шершавому загривку, и кот дернулся, отбежал. Мяукнул требовательно. Оксана набросала ему в миску пресных куриных волокон, и кот зачавкал.
Мысли о Коле не ушли, наоборот, они стали приходить все чаще, звучали все настойчивей — в переезд Маша не особо поверила, а если учесть Оксанин интерес, то дело и вовсе принимало странный оборот. Наевшийся Сахарок привычно забился под диван и орал оттуда дурным голосом, а Маша снова поддалась приступу тоски, безграничного своего одиночества, и сосредоточилась на своем расследовании.
Она прислушивалась к чужим разговорам, слухам, шепоткам. Попробовала расспросить Юлю-моль — та в любую карантинную перемену, когда нельзя было выходить и нельзя спускать маску с носа, сидела, таращась перед собой, и в кровь расчесывала воспаленное лицо. После того случая с пирожком Маша надеялась, что обретет если не подругу, то приятельницу — они будут перебрасываться пустыми фразами о тесте по литературе, о разыгравшейся метели с ледяным дождем, про что угодно, лишь бы поговорить, но Юля упрямо молчала. Молчала и Маша.
Про Колю одноклассница ничего не слышала, зато взглянула так, будто Маша встала перед ней, прорвала пальцами кожу и раздвинула ребра — загляни, мол, что у меня внутри. Больше вопросов Маша не задавала.
Выяснила немного о Колиной семье: сестренка как и прежде ходила в садик, мать работала в разливной пивнухе, а это значит, что переехать они никуда не могли. Вряд ли Коля сделал бы это один — в графе «отец» в школьном журнале у него стоял жирный прочерк.
В конце концов один из Машиных одноклассников с родителями добрался до кладбища — недавно у него умерла бабушка, и надо было подсыпать земли на зиму, чтобы могила не провалилась. Одноклассник заметил неподалеку свежий бело-золотистый крест, возвышающийся над остальными могилами, словно ангел с нарисованными крыльями. Венки густо укрывали землю и снег, пряталась в пластиковых венчиках выцветшая фотография, а на табличке блестело Колино имя.
Даже если Маша и не играла бы в детектива, этой новостью ее наверняка бы сшибло с ног — оба класса гудели так, что эхом отзывалось в коморке у поварих или в подвале, заваленном списанными партами и коричневыми досками. Маша не вмешивалась, только чутко слушала, ощущая себя слоном с огромными ушами-локаторами. Версии строились самые разные, одна другой кровавей, жадные слушки мелькали то тут, то там, на время все забыли и про карантин, и про учебу, и про влюбленности — остался только силуэт сгорбленно-рыжего Коли и его высокий белый крест.
— Хватит вам, — не выдержала Машина классная руководительница, закатывая глаза в приступе нервного тика. — Да, в параллели у вас умер мальчик, царствие ему небесное. Сердечный приступ, клапан митральный у него плохенький был, с детства лечили, наблюдали, но не спасли. Может, перед экзаменами волновался сильно, я столько раз повторяю — пересдать ЕГЭ на другой год вы сможете, а вот из петли, в случае чего… Не надо мне, в общем, такого. Плохо вам — топайте к психологу или к врачу, а то вся школа на ушах, первоклашки шепчутся, господи, прости наши души грешные.
Классная, проговаривая все это, хрустела тонкими, испачканными в мелу пальцами и смотрела то в сторону, то на облезлый потолок, то в окно, лишь бы не на своих подопечных. Маша попыталась поймать ее — глазки под толстыми учительскими линзами выглядели крошечными и беззащитными. Маша снова не поверила ей.
А потом слухи разом перестали крутиться вокруг расчлененки, убийства из-за материнских долгов в пивнухе или донорства органов, и сошлись на единственной версии, пересказанной столько раз, что Маша чутьем поняла — это правда.
Коля повесился.
Никто не знал, почему, и слухи стремительно потекли в эту сторону, но Маша понимала, что поиски ее зашли в тупик, до правды уже не докопаешься. Может, он был бесконечно одиноким, страдал без отца или ревновал мать к младшей сестре. Может, близкое окончание школы пугало его сильнее, чем Машу: экзамены, поступление и взрослая жизнь, где не было бы помощи от Оксаны и надо было решать все самой… Может, он уже пристрастился к выпивке или чему покрепче, такое тоже бывало.
А может…
Только вот мысль о том, что человека далекого и по сути незнакомого, пусть и ходил он, растрепанный и рыжий, по тем же школьным коридорам, больше нет, ударила неожиданно хлестко. Вечерами Маша рано уходила в спальню, ложилась на кровать и рассматривала комнату, заполненную тьмой и бледными тенями. Был себе человек, покупал пирожные-корзинки в столовой, получал тройки или пятерки, а потом повесился. И нет его, и больше никогда не будет.