Под чужим небом
Петрович заметил это движение:
— Курите, не стесняйтесь... В молодости я тоже курил, чахотка отучила. — Он почти беззвучно кашлянул.
— Собственно, жизнь-то моя только начинается, и биография коротка, — начал Таров, закуривая. — Родился в девяносто четвертом году в Иркутской губернии. Отец мой бурят, числился казаком, работал в Инородческой управе. В начале войны его мобилизовали в армию, погиб в зимнюю кампанию шестнадцатого года на персидском фронте; мать русская, из мещан, умерла прошлой осенью от паралича. Я окончил восточный факультет университета, вступил в партию, служил в Петроградской чека и вот направлен сюда...
— Коллеги, выходит?
— Вот как?
— Да, я был председателем Чрезвычайной следственной комиссии в Чите. Недолго правда: белогвардейцы заняли город, пришлось уехать во Владивосток. Потом я перебрался в Бийск, оттуда — в Верхнеудинск. По паспорту я Марихин Александр Петрович, по родителю — Вагжанов. Подпольная партийная кличка — Петрович. Тут меня кооптировали в состав подпольного комитета и выбрали председателем...
Ермак Дионисович слушал и все больше проникался доверием к Петровичу.
— А родом вы откуда?
— Из Твери. Старше вас лет на двадцать. Мальчишкой пошел на ткацкую фабрику Берга. Потом военная служба, подпольная работа. В девятьсот четвертом году царская охранка внедрила агента в наш большевистский кружок. Мы разоблачили его и ликвидировали. Попал в Акатуйскую каторжную тюрьму. Каторжная тюрьма — мерзкая дыра, скажу вам. Заболел чахоткой. Приехала жена с ребенком, тоже заболели Дочка скончалась...
После февральской революции товарищи вызвали меня в Тверь. Стал во главе Совета. Но открылась старая болезнь, и врачи порекомендовали вернуться в Забайкалье. И верно: горное солнце и ядреные сибирские морозы исцелили... Старость, что ли, наступает: разговорился — остановиться не могу, — пошутил Вагжанов, покашливая в сторону. — Ну что же, Ермак Дионисович, устраивайтесь, вживайтесь, соблюдайте осторожность. Противник опытный и хитрый. Первое время будут проверять и следить, поэтому встречи придется отложить... Пока в принципе, какая помощь нам понадобится? Сведения о передвижении карателей, настроениях солдат: всегда нужны бланки документов — пропусков, удостоверений — желательно с подлинными подписями и печатями; выявлять провокаторов, засылаемых в наши ряды. В общем, приглядывайтесь пока, вживайтесь.
Вагжанов повторил этот наказ, провожая Тарова через потайную дверь в сарай. Там отодвигалась доска и открывался лаз в соседний двор, можно было незаметно прошмыгнуть на Троицкую улицу.
Подъесаул Бурдуков, увидев племянника в форме, при погонах сотника, пришел в восторг.
— Но, тала, далеко пойдешь. Мне в твои лета доверяли только навоз из-под коней удалять. А ты, гляди-ко, какой бравый офицер1
В гостеприимной семье дяди Тарову жилось вольготно: всегда был сыт, ухожен и обласкан. Но он понимал, что мелочная опека дядюшки, неукротимое любопытство тетушки и болтливость Дуни затруднят ему работу. Ермак Дионисович снял комнату у одинокой старухи.
На службе он освоился быстро: анализировал поступающую в штаб второго района — так при семеновском режиме называлась Верхнеудинская зона — оперативную документацию: донесения, информационные сообщения, доклады с мест, составлял обзорные справки для начальства о положении на фронтах, настроении населения и солдат, о ходе реквизиции продуктов питания, снабжении боеприпасами.
Первым интересным шагом была служебная поездка в Читу. Таров прибыл туда поздно вечером. В штабе сообщили, что место для него заказано в гостинице «Селект».
Утром его принял Семенов. Атаман объяснил: открывается конференция, будет решаться вопрос о создании панмонгольского государства. В два часа пополудни в большом зале здания штаба собрались малочисленные делегации, по три-четыре человека, от Внешней и Внутренней Монголии, Барги, Забайкалья. Таров был единственным переводчиком, владевшим языками почти всех участников конференции.
Конференция открылась молитвой. Затем короткую вступительную речь сказал хутухта — богдо-гэгэн [2] Внутренней Монголии Нэйсэ. Его называли хубилганом-перерожденцем, говорили, в этом ожиревшем, сонливом человечке будто бы воплотилась душа Будды, он достиг совершенства в вере и милосердии, происходит из рода Чингисхана. Выходило, что именно он должен был главенствовать в делах религиозных и мирских.
В состав «Великой Монголии» должны были войти на правах федерации все территории, представленные на конференции. Этим путем японцы стремились закрепить экономическое и политическое господство «страны восходящего солнца» в Центральной Азии. Конференция избрала «временное правительство» во главе с ламой Нэйсэ. Но известно: марионетки и предатели живут недолго и своей смертью не умирают. Так было и с Нэйсэ-гэгэном. Он пробыл на этом посту чуть больше года. Семенов направил его на Версальскую конференцию, но японцы задержали делегацию во Владивостоке, Нэйеэ-гэгэн был арестован и казнен. В деле создания «Великой Монголии» первую скрипку стала играть Япония. Семенов горячо поддерживал идею образования «Великой Монголии», посулил ей даже шестимиллионный заем. Атаману в торжественной обстановке пожаловали звания советника первого класса и высший княжеский титул «цин-вана».
Майор Судзуки от имени императора и его правительства обещал обеспечить армию нового государства оружием и построить солдатские казармы. Тут же, между прочим, выдвинул условие: Япония должна получить бессрочное право на добычу полезных ископаемых и постройку железных дорог. Конечно, всю эту комедию можно было бы не принимать во внимание. Однако после конференции Семенов приступил к формированию монголо-бурятской дивизии, организовал в Даурии школу прапорщиков. В нее принимались выходцы из знатных родов... Обо всем этом Таров сообщил Александру Петровичу при очередной встрече. Вагжанов очень заинтересовался. Беседа затянулась заполночь. Петрович рассказал о тяжелом положении на фронтах, о большой работе прибайкальских коммунистов по организации партизанского движения; подчеркнул важность той работы, которую выполнял Таров, и повторил задание. Вагжанов собирался в Омск, на вторую Всесибирскую конференцию подпольных организаций РКП (б)...
Следующим событием, которое отметил Таров, было прибытие американских войск — батальона 27 пехотного полка под командованием полковника Морроу. Об этом Ермак Дионисович узнал из разговора Семенова с японским генералом Огатой.
Встреча Семенова и Огаты состоялась в Верхнеудинске. Таров был за переводчика.
— Кто их звал сюда, этих американцев? — возмущался Огата. — Не успели появиться, повели антияпонскую агитацию. Их президент Монро сто лет тому назад говорил: Америка для американцев. Теперь мы скажем им: Азия для азиатов. И пусть убираются ко всем чертям! Мы смотрим на Маньчжурию, Монголию, Сибирь и Дальний Восток, как на святое место наших предков. Да, здесь будут жить и процветать наши потомки, — твердо, с вызывающей решительностью заявил генерал. — Мы создадим на этих территориях независимое государство. Вас, атаман, мы назначим первым генералом-губернатором.
Атаман снова уехал в Читу. За старшего во втором районе оставался полковник Зубковский — садист и пьяница. Он совершенно не терпел бумаг. Подписывать документы — самая тягостная обязанность для него.
Таров знал эту черту в характере полковника и решил использовать ее в своих целях. Несколько дней ждал подходящего случая.
Однажды Зубковский явился на службу хмурым после очередной попойки. Полное, круглое лицо полковника было свекольно-красным, руки дрожали.
Ермак Дионисович с утра зашел к нему с документами. Зубковский молча подписал их.
— Легко тебе живется, сотник, — сказал он с вымученной улыбкой. Эти слова насторожили Тарова. Он не раз слышал от офицеров упреки, дескать, ловко устроился при штабе.