Девушка в белом кимоно

  
ПРОЛОГ
 
При рождении мне дали имя Наоко Накамура. После замужества меня стали звать Наоко Танака. А между двумя этими событиями, затерянный в бесконечной череде дней, есть промежуток, когда я была совсем другим человеком, получившим нетрадиционное имя во время необычной свадебной церемонии под вековым деревом, украшенным горящими огоньками.
У нас не было священника, чтобы провести церемонию, и храма, который принял бы нас под своей крышей. А у меня не было свадебных нарядов, которых требовали традиции.
Но у меня была любовь.
В тот вечер ночь уже окутала черным покрывалом крохотные деревенские домики, но оранжевый западный край горизонта еще выглядывал из-под него, бросая на них любопытствующие взгляды. Когда я спустилась с крыльца, влажный ветер коснулся моих щек поцелуем, а когда я обошла дом, то с трудом сдержала удивленное восклицание.
Вдоль галечной дорожки стояли зажженные бумажные фонарики, а висящие на деревьях яично-желтые светящиеся шары освещали деревья, подобно xoтapy — светлячкам, собравшимся в рой после проливных июльских дождей. Их было так много, что, когда я шла под ветвями, подняв вверх глаза, они казались мне огромными зонтами, прикрывающими меня от сотен падающих звезд.
Я с улыбкой провела пальцами по платью, чтобы снова ощутить его роскошно гладкую поверхность. Никогда в жизни я не ощущала себя такой красивой и такой взволнованной.
Впереди, в центре небольшой группы, ждал мой будущий муж. В его глазах отражался свет фонарей, и их отблески казались мне белыми парусами в безбрежном океане, в котором я безнадежно тонула. Я безвозвратно растворялась в нем и в этом чудесном мгновении.
С каждым шагом я приближалась к своему будущему и отдалялась от своей семьи. Это было немыслимо и невероятно во всех смыслах и составляло контраст самых крайних противоположностей. Однако мне каким-то образом удалось найти свое место между ними. Вот что Будда называл «срединным путем» — правильный жизненный баланс.
Я же называла это просто счастьем.
Жизнь в любви была счастьем. Жизнь ради любви — глупостью. А жизнь с сожалениями об упущенных возможностях — мукой. За семьдесят восемь лет своей жизни я попробовала все три.
Бабушка часто говорила: «Боль, как и счастье, когда-нибудь проходит». Но даже сейчас, когда я уже сама состарилась, закрыв глаза, я все еще вижу далекое мерцание тысячи крохотных огоньков.
  
ГЛАВА 1
 
Америка, настоящее время
Даже ночью, с половиной персонала на смене, онкологический центр «Тоссиг» работал слаженно, как часы. Должность главного врача занимал доктор Амон, что давало мне некоторую надежду: может быть, моему отцу все же удастся выкарабкаться. Однако силы его уходили, и теперь я сидела возле его постели, тревожно следя за надвигающимися признаками.
В палате был приглушен свет, и телевизор работал без звука, но отец все равно спал очень беспокойно. Гудение медицинских приборов и писк мониторов временами смешивались с доносящимися из коридора голосами. Раздался чей-то свист.
«На ветру свистеть рискованно, — как-то говорил отец, рассказывая о времени, проведенном в открытом море. — Потому что свист притягивает шквалы и высокие воды». Сейчас он был не на судне, но по удивительному совпадению этот госпиталь носил то же самое имя, что и военный корабль, на котором он служил в пятидесятых, поэтому я не могла не вспомнить об этой старой примете. Я встала и закрыла двери.
— Что... — папа взмахнул руками, и жгуты капельниц заметались над ними, как флаги вокруг флагштоков. — Тори?
— Я здесь, папа, — бросилась я к нему и накрыла его руку своей ладонью. — Ты в больнице, помнишь?
За прошлую неделю он уже несколько раз просыпался совершенно сбитым с толку, и беспокойный сон между этими пробуждениями раз от разу становился все короче. Похоже, это становилось у нас новой нормой.
Он попытался сесть, но тут же сморщился от боли, и я помогла ему приподняться, чтобы подложить под плечи подушку. Поддерживая его обеими руками, пока он устраивался, я удивлялась, каким он стал легким. Он все шутил, что сейчас он не полный человек, а «половинка», но мне было не смешно. Потому что действительность была совсем не веселой, а факт, над которым он шутил, — слишком реалистичным. Он все еще был моим отцом, без которого я не представляла своей жизни.
 
Я подала ему пластиковый стаканчик со льдом. Он покачал его в руке и отпил немного талой воды. И даже этих глотков хватило, чтобы запустить в действие рефлекс: тяжелый кашель, с которым отец с трудом справлялся. Я забрала у него стаканчик, подала салфетку и стала ждать, пока пройдет приступ. Наконец, откашлявшись, он откинулся на подушку и закрыл глаза.
— Как ты? — дурацкий вопрос, ясно же, что ему плохо, но он ободряющим кивком дал понять, что все терпимо.
Потом он глубоко и хрипло вздохнул и заговорил.
— Я тебе рассказывал о знаменитой Голубой улице? Она была первым, что я увидел, когда сошел со своего судна в Японии.
— А вторым, что ты увидел, стала девушка, которой понравились твои глаза? — оживилась я, обрадованная тем, что он был в памяти. Может быть, он пробудет в этом состоянии достаточно долго, чтобы успеть рассказать мне эту историю.
— Ну да, тогда я получше выглядел.
— Ты и сейчас неплохо выглядишь, — ответила я, и это было чистой правдой. На его щеках играл легкий румянец, глаза были ясными, а взгляд — осознанным. Его движения стали более скоординированными. Это было чудесно и пугающе одновременно. Доктор Амон предупредил меня, что перед самым концом наступит «мнимое улучшение».
Для отца настало время последней прогулки по аллее памяти. А для меня — его последней истории.
Я наклонилась вперед, по-прежнему сидя на стуле возле его кровати, и подперла подбородок кулаком.
— Итак, ты сделал шаг, наклонился, чтобы коснуться пальцами блестящих камней на мостовой, и...
— И потом выпрямился, чтобы увидеть ее.
— Она смотрела на тебя.
— Да. А я — на нее. В тот момент я увидел свое будущее и влюбился, — папа с мягкой улыбкой склонил голову.
Это была очень укороченная версия знакомой истории, но я почувствовала, как меня снова наполняет теплом. Я любила ее, потому что она была началом ко всем остальным историям в моей жизни.
— Каждый раз, когда я приходил в порт, она встречала меня там, — говорил папа. Но я каждый раз снова отправлялся в плавание. Тогда иначе было никак. Мы были словно два корабля, проплывающие друг мимо друга в ночи, как в стихотворении Лонгфелло, — грудь отца тяжело, с сипением вздымалась, каждый вдох давался ему с трудом.
Я потянулась к его покрытой родинками руке и сжала ее.
— После службы меня приписали к Детройту, и я топил свою тоску на дне бутылки. Но тогда я встретил твою мать, и она меня спасла, — он смотрел мне в глаза, не отрываясь. — Вот что ты должна запомнить. Ты меня слушаешь?
— Да, — я впитывала в себя каждое его слово.
— Твоя мама стала любовью всей моей жизни, но до нашей встречи у меня была другая жизнь. Вот что я пытался тебе объяснить, — его губы дрогнули.
Когда? Когда он пытался мне это объяснить? Я лихорадочно перебирала в памяти каждый день из последних недель, пытаясь найти, что именно я упустила. Я не понимала, что могла означать эта его «другая жизнь», и, кажется, не была уверена в том, что хочу понять.
Было бы проще, если бы ты просто прочла мое письмо. Я хочу, чтобы ты сделала это прямо сейчас, хорошо, Тори? Время пришло.
Время пришло?
В моей груди тут же сжался тугой комок и запылал таким жаром, что стало больно сердцу. Я старалась дышать как можно ровнее, чтобы справиться с эмоциями и не дать себе сорваться. Мне было не двинуться с места.
Он протянул руку и похлопал меня по запястью. — Оно лежит с моими вещами. Сходи принеси. Я нашла его сумку за дверью в туалет, поставила на тумбочку и расстегнула молнию. Дрожащими руками я перебирала его одежду и застыла на месте, когда пальцы наткнулись на бумажный конверт. Вытащив его, я некоторое время стояла и просто смотрела на то, что оказалось в моих руках.