Потерянные в прямом эфире (СИ)
— А хочешь, напомню тебе совсем другое? — хищно ухмыльнулась, предчувствуя вкус чужой крови. — Это было обоюдное решение. Насколько я помню, не так уж и сильно ты возражал, когда я собирала вещи. Хотя нет, подожди… Ты ведь совсем не возражал.
— Не понимаю твоих претензий, — с напускным безразличием пожал он плечами, но тем не менее сделал резкий шаг вперёд. — Ты ведь хотела свободы, и ты её получила. И, судя по всему, — он смерил меня многозначительным взглядом, — всё у тебя сложилось как надо. Так в чём именно проблема, Олеся?
Имя моё он произнёс с самым настоящим вызовом. Меня невольно передёрнуло. Действительность была такова, что я сама не осознавала, чего именно требую от него. Ощущения были таковы, будто я растягивала те жалкие крохи времени до того момента, когда мне нужно будет развернуться и уйти… опять.
— Проблема в том, что ты умудрился оставить ребёнка одного… совсем одного в огромном городе, подвергнув его непонятно каким опасностям!
— Всё. Было. Под. Контролем.
— Очень интересно, — ядовито фыркнула я, — каким именно. Пара сообщений на телефон? Ты даже не знал, где он и что…
— И это сказала женщина, которая не вспоминала о нём четырнадцать лет.
— Да, чёрт возьми, меня не было. Но знаешь, в чём разница? Это та ответственность, которую ты взял на себя. И ты… не справился.
Ещё один резкий шаг в сторону меня. Тяжёлое дыхание… Угрожающе прищуренные глаза, полные злости и чего-то ещё. Игорь возвышался надо мной почти на голову, и даже мои каблуки оказались бесполезны в этом противостоянии. Наверное, если бы не мой «дрянной» характер, взращенный годами, то меня бы попросту снесло волной его гнева.
— Ты ни хрена не знаешь! Ни о нём, ни тем более обо мне! Потому что тебе было всё равно. Потому что это ты не объявлялась столько лет. И это был твой выбор. Твой! От и до. Я тебя не выгонял…
Но и не остановил.
— У тебя нет никакого морального права не то, что судить меня, но и совать свой нос в дела МОЕГО сына. Хотела помочь? Помогла? Спасибо тебе и низкий поклон. А теперь можешь идти, думаю, что таблетку успокоительного для совести ты получила, ещё лет на десять хватит, — он рвано сглотнул, видимо подавив желание сплюнуть, и на автомате провёл рукой по волосам, совсем как раньше, когда хотел откинуть чёлку назад. — Сейчас же прошу меня извинить, вынужден покинуть вас, Олеся Юрьевна, меня ребёнок ждёт.
И, преодолев расстояние до порога в два шага, он скрылся в квартире, спокойно закрыв за собой дверь, наглядно продемонстрировав мне, что всё у него под контролем.
А я так и осталась стоять на месте, душа в себе накатывающие слёзы и борясь с иррациональным желанием начать ломиться в чужой дом.
Игорь
Меня трясло. Правда, понял я это далеко не сразу.
Зашёл в прихожую, закрыл дверь, щёлкнул замком, скинул обувь. Руки действовали сами, повторяя привычные действия, доведённые до автоматизма за шестнадцать лет проживания в этом доме. Мне бы даже, наверное, удалось убедить себя в том, что всё нормально, что всё как всегда, если бы не кровь, что набатом стучала в висках, и женщина, оставленная мной за порогом квартиры.
Дверь в Сенькину комнату оказалась закрытой. Из-за стены доносились раскаты музыки: очередное юное дарование от русского рэпа что-то там твердило про свободу и попранные права. Если это было послание, то адресовалось оно явно мне.
Я бросил взгляд на часы. Три часа ночи. Соседи должны были оценить ночную какофонию. Но ломиться в комнату сына с воспитательными речами не стал: просто не был уверен, что эта затея закончится хоть чем-то хорошим. А так… пусть злится, пусть ненавидит, главное, что дома. Живой и здоровый.
От последней мысли меня, собственно, и передёрнуло. Одному только Богу было известно, что я успел напридумывать себе за те часы, что провёл в томительном ожидании этого великовозрастного балбеса, не обнаружив его дома посреди ночи.
Попытка порадовать ребёнка своим неожиданным приездом оказалась до нелепого неудачной, а главное, никому не нужной. Уж мог бы и сам догадаться, что это не то, чего с нетерпением ждут в четырнадцать лет. Особенно в случае с Арсением.. Вырос он как-то совсем быстро и неожиданно. Я и понять не успел, когда собственный ребёнок стал для меня загадкой, а ведь когда-то мог наперёд предугадать каждое его слово, желание, жест. Вот и с приездом действовал примерно так же. Памятуя о той неистовой радости, что обычно светилась в его глазах, когда я возвращался домой после очередной поездки. Не то чтобы я часто уезжал, но деловые поездки случались. Не имело значения, пара дней или же пара недель, я всегда одинаково сильно рвался домой к этому лохматому чертёнку, и обычно он отвечал мне тем же, буквально светясь от счастья почище любой лампочки под напряжением. Он вообще всегда был таким: открытым и непосредственным. Но в последнее время что-то перестало клеиться между нами, и Арсений с каждым днём всё больше и больше уходил в себя, предпочитая отмалчиваться или отделываться отговорками, понятными только ему. Но даже в своих самых страшных мыслях я не мог представить себе, что однажды ему приспичит отправиться на поиски Олеси.
Олеся. Олеся! ОЛЕСЯ!
Так долго откладываемые эмоции накрыли меня с головой, и в неясном порыве бешенства я ударил кулаком по стене коридора, рыча себе под нос. Даже музыка из Сенькиной комнаты терялась на фоне того, что сейчас творилось в моём сознании.
Олеся.
Смешно ли, но я так боялся встречи с ней. Боялся и... мечтал. Скрытно, тайно и неочевидно, как если бы это было что-то постыдное — хотеть встретить её после стольких лет молчания, после всего того, что было. Нет, я никогда не строил глупых надежд по поводу того, что однажды она захочет вернуться. Она ушла, и мы оба понимали, что это навсегда. А грустить и страдать... на это попросту не оставалось никаких моральных сил. У меня на руках был Сенька нескольких месяцев от роду и острая потребность что-то срочно сделать со своей жизнью.
Я и делал… Вернее, мы делали, с Арсением, преодолевая все трудности шаг за шагом, ведь иных вариантов не было и быть не могло.
И лишь годы спустя, я вдруг поймал себя на мысли, что мне не всё равно, как там ОНА. Мысль мне не понравилась, я честно окрестил себя идиотом и попытался запихать её в самый дальний уголок своего сознания. Но это оказалась не так уж и просто: образ Олеси все эти годы, как самое страшное наваждение, норовил прорваться наружу в никому не нужных воспоминаниях, в бредовых снах, в ненавистном мне чувстве ностальгии, в Сенькиных глазах...
Сжал-разжал кулак. Руку после удара о стену саднило, костяшки пальцев начинали опухать, принимая неприятный лиловый оттенок с вкраплениями крови. Как глупый юнец, ей-богу.
***
С первого взгляда собственная комната обещала подобие покоя, но я уже знал, что это обман. Практически всё здесь хранило следы пребывания Олеси Юрьевны Бодровой. Чуть смятая постель, вещи, торчащие из приоткрытого шкафа, тонкий запах духов, едва ощутимо витавший в воздухе...
Сеня пришёл ко мне сам.
Я как раз сидел на кровати и смотрел в точку перед собой, пытаясь понять, можно ли считать, что наша с ним жизнь пошла трещинами, или же ещё есть шанс однажды вернуть всё на свои места.
— Она не такая уж и плохая, — с вызовом заявил сын, становясь у меня за спиной. Я бросил быстрый взгляд на панель телевизора, что висел на стене напротив. Сенька в отражении выглядел угрожающе: взгляд исподлобья, с чувством сжатые кулаки, надутые губы.
Тяжкий вздох вырвался сам собой.
— А я когда-то утверждал обратное? — вопрос прозвучал сухо, но тут вся проблема была в том, что из двух крайностей эта была наиболее приемлемой.
Ребёнок замялся, а потом еле слышно выдохнул: «Нет».
Я рискнул обернуться назад, глядя на сына, на что тот сразу же подобрался и повторил уже более громко: